Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Библиография романа в стихах «Спекторский»

5.12.2009

До самого последнего времени наше литературоведение, по существу, совершенно отрицало продуктивность онегинского жанра. Так, А.Г. Цейтлин писал, что “Евгению Онегину” суждено было остаться единственным образцом русского “романа в стихах” и что “романы в стихах после него создавались только эпигонами”. Даже если говорить о внежанровом влиянии “Онегина” на русскую литературу в целом, которое трудно переоценить, то и здесь, по мнению Ю.М. Лотмана, «онегинская» традиция неизменно сопровождалась трансформацией образов, имеющей характер упрощения структурной природы текста и введения ее в рамки тех или иных литературных традиций”. Есть также ряд свидетельств о том, что А.А. Ахматова, “восхищаясь “Евгением Онегиным”… признавала, что он в какой-то мере стал невольным препятствием для развития русской поэмы.


Предлагаемая работа имеет, однако, своей целью показать, что устоявшееся убеждение в отсутствии жанровой традиции русского романа в стихах является по меньшей мере преждевременным. За “Евгением Онегиным” видится целая группа произведений, из которых иные никак не могут быть причислены к эпигонским. Назовем здесь “Свежее преданье” Я. Полонского и “Возмездие” А. Блока, по ряду жанровых признаков соответствующие роману в стихах. В 1920-е гг. написаны также два заметных произведения: “Пушторг” И. Сельвинского и “Спекторский” Б. Пастернака.


Сравнительной историческо-типологической характеристикой романов в стихах Пушкина и Пастернака мы и ограничим свою задачу. Возможность сопоставления “Евгения Онегина” и “Спекторского” поддерживается широким влиянием творчества и эстетики Пушкина на Пастернака, благодаря чему наше задание оказывается частью более общей проблемы. Бегло отметим прямые переклички с Пушкиным в стихотворном цикле Пастернака “Темы и вариации”. Есть и многие другие важные сближения.


Начнем с внешней, но любопытной параллельности творческих историй обоих романов в стихах. “Спекторский” писался с 1824-го по 1830 г., то есть ровно через сто лет после “Онегина” (1823-1831). В центре обоих произведений – знаменательные исторические катаклизмы:  1825 г. в “Онегине” и 1917 г. в “Спекторском”. Правда, прямого изображения истории нет вовсе в “Онегине”, а в “Спекторском” оно отодвинуто в глубину текста. Но без определяющего воздействия коренных событий эпохи оба романа просто не состоялись бы. Сближает произведения и то, что на крутых поворотах истории их главные герои не имеют ясной перспективы: пути Онегина и Спекторского не предрешены, открыты внутри художественного мира.


Как и подобает истинному роману в стихах, “Спекторский”, на манер “Онегина” выходил в свет по частям. Некоторые из этих частей позже не вошли в окончательный текст, хотя, возможно, кое-что “следует вернуть”. Вообще, вопрос о том, как печатать текст “Спекторского”, перерастает в проблему, к которой мы еще обратимся. По странной аналогии с Пушкиным, не включавшим в свой роман “Альбом Онегина” Пастернак вывел из текста фрагмент “Из записок Спекторского”. Заметим, что “Спекторский” тесно связан не только с “Онегиным”. Важным наведением на позднее творчество Пушкина был предпосланный “Спекторскому” в первых двух изданиях эпиграф: “Были здесь ворота…” Пушкин, “Медный всадник”.


Еще несколько аналогий. История издания “Спекторского” пока что не прояснена, и похоже, что “белые пятна” останутся в ней так же, как и в творческой истории “Онегина”. Пастернак заканчивал свой роман в Ирпене, дачной местности под Киевом, где он, по собственным словам, испытывал “совершенный восторг”. Правда, было лето и вместо болдинского одиночества – большая компания друзей. В письме к поэту С. Спасскому (сентябрь, 1930) Пастернак писал: “Благодаря их окружению и редкой беспечности, царившей в нашем кругу, мне удалось кончить стихотворного “Спекторского”, то есть он стал похож на книгу с началом и концом”. Обратим здесь внимание на отмеченную стихотворность романа и на осознаваемые автором неувязки фабулы, что имеет значение для дальнейшего изложения. Кроме окончания “Спекторского”, с Ирпенем тематически связано содержательно глубокое стихотворение “Лето” (1930), запечатлевшее тогдашние настроения его автора. Философская концовка “Лета” разыграна на переплетающихся мотивах “Пира” Платона и “Пира во время чумы” Пушкина, что еще раз намечает в момент окончания “Спекторского” пушкинские темы, в частности круг тем болдинской осени.


Теперь перейдем непосредственно к сопоставлению двух романов по признакам жанра, добавив к этому некоторые стилевые черты, носящие на себе жанровые отпечатки.


Во-первых, оба романа манифестируют типовую жанровую структуру, в которой соединены два самостоятельных и взаимозависимых плана – план автора и план героев (5)*. В сущности, перед нами обнажен двуединый характер любой художественной структуры, но только здесь как бы слегка “вынимаются” друг из друга пересозданный образ внешнего мира и сугубо личный мир поэта. Эта откровенно условная “расщепленная двойная действительность” (6)* является характернейшей чертой “Евгения Онегина” и довольно ярко выражена в “Спекторском”. Во-вторых, романы движутся постоянными переключениями из плана автора в план героев и обратно, но в “Онегине” эти переключения более заметны и многократны, чем в “Спекторском”, где они не слишком резки и обнаруживаются, скорее, аналитическим путем. Так или иначе, своеобразная “двустворчатость” “Онегина” воспринимается как его жанровая доминанта или, по меньшей мере, одна из доминант.


По онегинскому образцу строится в “Спекторском” образ автора, то есть совмещается в одном лице творец, повествователь и персонаж. Правда, аспект творца у Пастернака, сравнительно с Пушкиным, притушен, и, соответственно, сокращен план автометаописания, столь красочный в “Онегине” (7)*. Это зависит, в частности, от того, что в “Спекторском” фабула развертывается как рассказ действительно случившихся событиях, а не заведомо сочиненных, как в пушкинском романе. Впрочем, прямое присутствие автора сокращено и в аспекте персонажа сравнительно с “Онегиным”. Авторский образ в “Спекторском” композиционно опоясывает текст, отчасти напоминая подобный прием в восьмой главе “Онегина”. В начале романа у Пастернака более выступает аспект творца:

  • Тогда в освободившийся досуг
  • Я стал писать Спекторского, с отвычки
  • Занявшись человеком без заслуг,
  • Дружившим с вышеназванной москвичкой.
  • “Москвичка” – главная героиня романа, поэтесса Мария Ильина, которую любил и с которой непредвиденно расстался молодой филолог Сергей Спекторский. В конце романа автор в качестве персонажа делается свидетелем встречи героя с его ранним увлечением – Ольгой Бухтеевой, которая теперь стала революционеркой:
  • Я помню ночь, и помню друга в краске,
  • И помню плошки утлый фитилек.
  • Он изгибался, точно ход развязки
  • Его по глади масла ветром влек.
  • Мне бросилось в глаза, с какой фриволью
  • Невольный вздрог улыбкой погася,
  • Она шутя обдернула револьвер
  • И в этом жесте выразилась вся.
  • Страницы: 1 2


    1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
    © 2000–2017 "Литература"