Изложение по книге Ю.М. Лотмана «Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя». Продолжение
Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Изложение по книге Ю.М. Лотмана «Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя». Продолжение

12.12.2009

Четвертая глава «В Михайловском. 1824-1826» подводит первоначальные итоги жизнестроительства Пушкина. И здесь меняется все: историческая эпоха, стилистика поведения ее персонажа, и даже стилистика биографического повествования. Начинается вторая половина книги и последнее десятилетие жизни Поэта.


Здесь нет необходимости останавливаться на том, как, по известному образному выражению Ю.Н. Тынянова, «переломилось время» в России после 1826 г. Отметим лишь нарастание жестокости в структуре государства Николая I, быстрое отвердевание административных форм, под давлением которых на социальную поверхность мог выступать только унифицированно-безличный, дисциплинарно-регламентированный стиль человеческого поведения. И в этот новый порядок, где под подозрением оказывался любой независимый жест, должен был вступить специально (с далеко шедшими правительственными замыслами) освобожденный из ссылки Пушкин.


Два года, проведенные в Михайловском, решительно изменили представления поэта о взаимоотношениях жизни и творчества. Романтическая маска тяготела к страстанию с подлинным лицом, менять ее было не принято. Пушкин всегда был стеснен рамками романтизма, он пользовался целым набором «масок», но все равно они были слишком близко к «лицу» и заслоняли его, как сдвинутые щиты. Теперь Пушкин хочет резко разграничить различные сферы поведения, гибко менять их в зависимости от предлагаемых жизнью обстоятельств, а главное, сделать так, чтобы между ними можно было видеть истинную сущность поэтической личности, свободно управляющей своими разнообразными социальными ролями. Он ищет простоты, каждодневности, естественности, и «…это образует бытовое самоощущение, аналогичное художественному миру реализма» (с. 117).


Нетрудно понять, что между Пушкиным, поэтическая личность которого прямо-таки катастрофически возрастала, приобретая все большую размерность и внутреннюю мощь, и николаевским государством, целенаправленно утверждавшим господство канцелярии и казармы, немедленно было брошено зерно трагической конфронтации. Она оказалась неизбежной, несмотря на то что империя надеялась включить в себя Пушкина, а сам Пушкин, в особенности на первых порах, был вовсе не против совмещать в себе певца империи и свободы.


Два мотива, переплетаясь, ведут жизненный сюжет Пушкина в последней части его «трагического романа»: История и Дом, большой и малый миры, которые поэт должен уравновесить друг с другом. Вокруг них группируется весь остальной биографический материал. Ю.М. Лотман неоднократно возвращается к одним и тем же идеям, варьируя и углубляя их, меняя вокруг них фон. В результате изложение становится ритмическим и приобретает черты художественной структуры.


Переживание Пушкиным истории, разнообразное и сложное, эволюционирует со временем. Вначале он, в противовес романтикам, усваивает «взгляд на историю как на закономерный процесс, железные звенья которого с неуклонной необходимостью следуют друг за другом» (с. 175). Личной инициативе отдельного человека в таком мире не остается места. Утверждая подобный взгляд в некоторых своих произведениях, Пушкин в частной жизни «…испытывал неудержимую потребность игры с судьбой» (с. 151). Так, азартная игра в карты увлекала его поэзией риска. Нарастающее ощущение дисгармонии вело к «конвульсивным взрывам мятежного непокорства» (с. 151), всегда характерного для Пушкина.


Позже история в глазах Пушкина становится более человечной. Он связывает ее с «накоплением культурных ценностей», понимает как «память народа». Теперь история видится им «как живая связь живых людей», а «бытие отдельного человека – лишь звено в цепи между предками и потомками – цепи, оба конца которой уходят в бесконечность» (с. 196). Обращает на себя внимание, как глубинные сдвиги миросозерцания Пушкина в сторону гуманизации истории передаются Лотманом как сдвиги значения внутри одной и той же метафоры – «звена цепи». Человек у Пушкина то опутан «железными звеньями» необходимости, то он сам – живое «звено в цепи», и перед нами не словесная риторика, а скоропись философии истории, где сцепление совершается между Поэтом и его биографом.


Отсюда – шаг до связи Истории и Дома (прописные буквы также играют важную роль в поэтике созданной ученым пушкинской биографии). «История проходит через Дом человека, через его частную жизнь» (с. 177). Дом – «звено в цепи исторической жизни». Та же метафора теперь отождествляет человека с пространством его дома, и это знак гармонии, потому что каждый знаком с последствиями нарушения такого тождества. Дом для Пушкина – «крепость и опора», «место, где человек встречается с любовью, трудом и историей» (с. 177). История вступает в Дом человека, но не распоряжается в нем, оставляя малому миру право на независимость и достоинство. На таком фундаменте надеялся построить свой Дом Пушкин. Из Дома он хотел распространить этот принцип на все мироздание.


В итоге переживания истории Пушкин выдвинул «идею гуманности как мерила исторического прогресса». «Прогресс мыслится как очеловечение истории, торжество культурного и духовного начал над насилием и грубой материальностью власти» (с. 226). Очеловечение достигается преломлением истории в человеке, но далеко не в каждом: «Только тот – часть истории, кто одновременно и яркое человеческое целое» (с. 198), личность.


Эта личность не выключена из истории, не взирает на нее со стороны; более того, ее как раз и формирует «чувство причастности к истории, ощущение себя как части единого потока жизни, а не отдельного, замкнутого в себе существа» (с. 196). Поток как символ жизни, символ истории не менее значим в книге о Пушкине, чем цепь как символ того же. Философия истории Пушкина опять выражена здесь через два ряда символов, обозначающих сплошное и дробное как единое состояние мироздания. Любое единство, будь то единство личности или бытия, хочет и может быть проявлено через бесконечное многообразие форм.


Таковы были идеалы Пушкина, замысел и проект его личностной жизни. Вот, пожалуй, одна из высших в книге его характеристик: «Пушкин был гениален не только как поэт, но и как человек – полнота жизни буквально взрывала его изнутри: ему нравилось течь, как большая река, одновременно многими рукавами – быть и поэтом, и светским человеком, и ученым, и уединенным меланхоликом, и любителем шумных народных гуляний (непременно с дракой!), и семьянином, и карточным игроком, беседовать с царем и с ямщиками, с Чаадаевым и светскими дамами. Его на все хватало, и всего ему еще не хватало» (с. 199). Таков был Пушкин.


Страницы: 1 2


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"