Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Изложение по книге Ю.М. Лотмана «Александр Сергеевич Пушкин: Биография писателя»

12.12.2009

Перед нами новая биография Пушкина. Сравнительно небольшая по объему книжка адресована, в первую очередь, учащимся общеобразовательной средней школы. Доступный и ясный язык вполне соответствует ее популярной направленности. Но читатель ошибется, думая, что держит в руках очередной добросовестный пересказ жизни и творчества поэта, лишь приспособленный к требованиям бегущего времени. Мы – перед лицом большого культурного события.


Написанная одним из виднейших филологов современности Юрием Михайловичем Лотманом, новая биография Пушкина выделяется рядом особых качеств. В ней представлена именно жизнь писателя, а развернутые характеристики периодов его творчества и отдельных его произведений принципиально отсутствуют. Впрочем, и сама жизнь освещена в ее главных и высших моментах. Подробностей нет. Будучи глубоким знатоком исторического быта эпохи, чему свидетельством является его же комментарий к «Евгению Онегину», автор сознательно опускает огромную совокупность фактических сведений о Пушкине, давно накопленных наукой. Они и так хорошо известны даже широкому читателю. Цель книги иная.


Для Ю.М. Лотмана важен отбор жизненных фактов, из которых можно вывести общий смысл целенаправленного творческого пути Пушкина. Если в комментарии к «Онегину» теория «упрятана» за пестрой поверхностью бытовых реалий, то в биографии, наоборот, описательность подчеркнуто уступает место теоретичности. В основе новой биографии Пушкина лежит концепция, согласно которой поэт был не только гением стиха и прозы, но и «гениальным мастером жизни» (с. 250). Автор понимает биографию Пушкина как факт творчества (так назывался доклад Ю.М. Лотмана, прочитанный им в Ленинграде в 1975 г.). Ему хочется представить, что такое была жизнь Пушкина по «замыслу» самого Пушкина и как менялся этот «замысел» со временем. При этом простота книги оказалась сложно организованной: внешняя картина жизни Пушкина, написанная со строго научных позиций, неразличимо совмещается с попыткой прожить изнутри, вместе с Пушкиным, его судьбу художника и мыслителя.


Подобная задача, однако, вполне соответствует месту Пушкина в нашем культурном сознании. Мы все испытываем двойное воздействие Пушкина – его творчества и его личности – и, несмотря на разнокачественность этих воздействий, непроизвольно сплетаем из них единый культурный текст. Поэтому столь устойчива тенденция (даже в науке) безоговорочно принимать на веру в самом буквальном и бытовом смысле биографические факты, получившие преломление в творчестве Пушкина. Узнавание жизни, отображенной в поэзии, представляется непреложным, но узнавание поэзии, оставляющей отпечатки на жизни и принимаемой за жизнь, мы явно недооцениваем. Между тем имеет место двусторонний, уравновешенный в идеале процесс, когда жизненная и поэтическая реальности размывают границы друг друга по принципу неполного взаимоперевода. Иначе говоря, жизненные или поэтические факты, переведенные из одной реальности в другую, трансформируясь и обновляясь, сохраняют в какой-то степени свое прежнее состояние. Акцент на различении, равноправии и единстве встречных потоков поэзии и жизни является самым сильным местом в концепции Ю.М. Лотмана. «Пушкин был человек в поэзии и поэт в жизни», – пишет автор (с. 226).


В связи с изложенными соображениями Лотманом отвергаются два основных подхода к соотношению поэтического и человеческого у Пушкина. «Согласно одному из них поэт в своем творчестве предельно искренен, и, следовательно, поэзия, раскрывая глубины его личности, является идеальным биографическим источником. Согласно другому – поэт в минуту творчества преображается, становясь как бы другим человеком, и, соответственно, у поэта две биографии: житейская и поэтическая» (с. 63). Оба эти подхода легко «высвечиваются» из пушкинской лирики: из непосредственного переживания «Я помню чудное мгновенье…» или «Я вас любил…» можно вывести первое положение, а из «Пророка» и в особенности из «Поэта» – другое. И тем не менее, в понимании Ю.М. Лотмана, поэт и человек в Пушкине находятся в состоянии нетождественного тождества, то есть глубинное единство личности реализуется в гибком, многомерном и разностильном поведении.


У каждого человека есть различные стили и жанры поведения, каждое человеческое «я» не полностью переводит себя на различные уровни «пристройки» к миру, стараясь в то же время нерушимо сохранить свою единоцелостность. Очутившись в южной ссылке, Пушкин начал сознательно вырабатывать то, что исследователь определяет как «совершенно неповторимое искусство жизни» (с. 55), и первоначально пушкинское поведение Поэта строилось по романтической модели. Романтизм не проводил резкой границы между жизнью и поэзией; читающая публика видела в романтической личности поэта, его судьбе и творчестве полное единство. И, «…вступая с этими – еще новыми – культурными представлениями в своеобразную игру, Пушкин частично под их влиянием стилизовал собственное поведение, частично же обаянием и авторитетом своей личности влиял на читательское представление о человеческом облике поэта» (с. 58). По сути дела, сам Пушкин задолго до своих биографов задал нам условия развертывания и переживания его жизни как сюжет для философско-исторического романа, который мы должны доорганизовывать и дописывать.


Южной ссылке Пушкина посвящена третья глава, самая крупная в книге. Мы находим здесь тонкие примеры аналитического разведения поэзии и жизни. Так, Лотман обращает наше внимание на то, что высылка из Петербурга не только в стихах, но и «…в сознании поэта, неожиданно для нас, иногда будет рисоваться в виде не насильственного изгнания, а добровольного бегства из неволи на волю. А перед читателем и перед самим собой Пушкин предстает в образе Беглеца, добровольного Изгнанника» (с. 32). Все это предпринято по канонам европейского романтизма, является перекличкой с творчеством Байрона. Для Воронцова в Одессе Пушкин был мелким чиновником, получившим служебное взыскание, а для самого себя он был равен участью Овидию, поэту, сосланному тираном. Это представление из стихов переходило в письма и разговоры Пушкина, накидывая на его житейские переживания романтическое покрывало.


В этой же главе мы узнаем, что в создаваемый Пушкиным тип поэтической личности существенной частью входил мотив вечной, утаенной, не получившей ответа любви. Оригинальной и увлекательной трактовке этого мотива отданы несколько страниц, имеющие опорой предшествующие работы Ю.М. Лотмана. Он упоминает о цикле «крымских» стихотворений, о поэме «Бахчисарайский фонтан», где звучит тема утаенной любви, не исчезающая, впрочем, и в более поздних произведениях, вплоть до Посвящения к «Полтаве». Вот девять строк из «Разговора книгопродавца с поэтом»:

  • Она одна бы разумела
  • Стихи неясные мои;
  • Одна бы в сердце пламенела
  • Лампадой чистою любви.
  • Увы, напрасные желанья!
  • Она отвергла заклинанья,
  • Мольбы, тоску души моей:
  • Земных восторгов излиянья,
  • Как божеству, не нужны ей.
  • Страницы: 1 2


    1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
    © 2000–2017 "Литература"