Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Национальное своеобразие Толстого как русского писателя

9.01.2011

Толстому было чуждо гегелевское возвышение «всемирно-исторических личностей» над массой обыкновенных людей как безнравственное по его глубокому убеждению. В противовес Гегелю Толстой не признает Наполеона великим, потому что Наполеон не понимает значения совершающихся событий, во всех его действиях проявляются лишь честолюбивые претензии. Ничтожество Наполеона состоит в том, что он, воображая себя правителем мира, лишен той внутренней духовной свободы, которая выражается в признании необходимости.


Он «никогда, до конца жизни своей, не мог понимать. .. ни добра, ни красоты, ни истины, ни значения своих поступков, которые были слишком противоположны добру и правде, слишком далеки от всего человеческого для того, чтобы он мог понимать их значение. Он не мог отречься от своих поступков, восхваляемых половиной света, и потому должен был отречься от правды и добра и всего человеческого». В романе видны следы полемики с гегелевским пониманием героя, с теми историками, которые, считая Наполеона «великим», ставили его по ту сторону добра и зла: «Когда действие уже явно противно тому, что все человечество называет добром и даже справедливостью, является у историков спасительное понятие о величин. Величие как будто исключает возможность меры хорошего и дурного. Для великого — нет дурного. Нет ужаса, который бы мог быть поставлен в вину тому, кто велик.


Вопрос о значении «великого человека», «европейского героя», о его соотнесенности с массой «обыкновенных людей», поставленный Толстым в «Войне и мире», волновал и Достоевского в «Преступлении и наказании». Объективно совпадая с Толстым, Достоевский подвергает критике ту же теорию исключительной личности, творящей историю.


Толстой назвал Кутузова великим человеком, потому что целью своей деятельности тот поставил цель общей необходимости. Прозрение в смысл совершающейся истории было результатом отречения от «всего личного», которое могло бы отвлекать силы на «другое», т. е. эгоистически разделять с людьми. Толстой подчеркивает нравственное достоинство Кутузова как полководца, деятельность которого «неизменно и постоянно» была направлена к одной и той же цели, причем к такой, которая имела общенациональное значение: «Трудно вообразить себе цель более достойную и более совпадающую с волею всего народа».


Бородинское сражение Кутузов расценивает не только как победу русского войска над Наполеоном, но и как «страшный удар», который по расчету Кутузова должен быть смертелен. Толстой подчеркивает целеустремленность всех действий Кутузова, сосредоточенность ума и воли на задаче, вставшей перед русским народом в ходе истории. Кутузов все делает для того, чтобы помочь народу выполнить его историческую миссию. Выразитель народно-патриотического чувства, Кутузов становится и направляющей силой народного сопротивления, руководит нравственным духом войска.


Исторический подвиг Кутузова не получил при его жизни признания. Толстой отмечает трагическое положение великих людей среди «толпы».


То народное чувство, которое носил в себе Кутузов, и выдвинуло его в представители народной освободительной войны, сообщило ему нравственную свободу, проявившуюся в прозрении «высших законов». Само прозрение Кутузова было результатом органического слияния с народом, духовной общности с ним: «Источник этой необычной силы прозрения в смысл совершающихся явлений лежал в том народном чувстве, которое он носил в себе во всей чистоте и силе его».


Со времени известия о выходе французов из Москвы и до конца кампании Кутузов стремился удержать русскую армию от бесполезных сражений, он не мог принять «потери своих людей и бесчеловечного добыванья несчастных».


Острое народное нравственное чувство руководило Кутузовым и внушало ему отвращение к насилию и жестокости, к бесцельному и бесполезному пролитию человеческой крови. В этом отношении очень примечательна речь Кутузова перед Преображенским полком, обращенная к офицерам и солдатам. После первых торжественных и официальных фраз «вдруг голос и выражение лица его изменились: перестал говорить главнокомандующий, а заговорил простой, старый человек, очевидно что-то самое нужное желавший сообщить теперь своим товарищам. Вам трудно, да все же вы дома; а они — видите, до чего они дошли, — сказал он, указывая на пленных. — Хуже нищих последних. Пока они были сильны, мы их не жалели, а теперь и пожалеть можно. Тоже и они люди. Так, ребята?» Толстой разъясняет: «Сердечный смысл этой речи не только был помят, но то самое чувство величественного торжества в соединении с жалостью к врагам и сознанием своей правоты это самое чувство лежало в душе каждого солдата и выразилось радостным, долго не умолкавшим криком».


Эта сцена единения Кутузова с народом в чувстве жалости к побежденному врагу подтверждается, углубляется сценой у солдатского костра, к которому подошли два прятавшихся в лесу француза, офицер Рамбаль и его денщик Морель. Русские солдаты отнеслись к ним с чувством сострадания и оказали помощь немедленно: «подстелили больному шинель и обоим принесли каши и водки». Чтобы отогреть Рамбаля, солдаты отнесли его в офицерскую избу. «Вот люди! О, мои добрые друзья!» — воскликнул Рамбаль, пораженный приемом в русском лагере.


Нравственное чувство объединяло Кутузова с солдатами и разъединяло с высшими чинами армии, которые хотели «отличиться, отрезать, перехватить, поломить, опрокинуть французов, и все требовали наступления». Милорадович, Толь и другие генералы, сжигаемые страстью честолюбия, стремились только «отличиться», эгоистически заявить о своей личности, выдвинуться в ряды героев. Анархическое понимание свободы воли, индивидуалистическое преувеличение своих возможностей роднит этих генералов с Наполеоном.


Еще в «Севастопольских рассказах» говорится об офицерах как «маленьких извергах», готовых затеять сражение ради получения «лишнего крестика». По мысли Толстого, сознание своей внутренней свободы — это проявление глубинного «я» человеческой личности, и потому это сознание связано с непосредственным ощущением добра и зла. Самоочевидное знание истины—что хорошо и что дурно — изначально объединяет всех людей. И потому всеобщая воля находит свое выражение не только в действиях особенной личности, Кутузова или Наполеона, но она, как надличное начало, составляет основу деятельности любого человека. Человеческое достоинство говорит Толстому, что «всякий из нас ежели не больше, то никак не меньше человек, чем великий Наполеон». Люди объединяются непосредственным практическим знанием добра и зла, но вместе с гем отличаются друг от друга степенью ощущения проявляющейся в мире необходимости. Сознание своей внутренней свободы обращает человека к всеобщему нравственному закону и побуждает его служить этому закону свободно, т. е. органично. Это служение и приводит человека в состояние гармонии и блаженства. Следовательно, это служение является не формальным исполнением долга, а удовлетворением глубочайшей потребности в «простоте, добре и правде», а потому оно становится источником счастья.


Страницы: 1 2


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"