Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Трагикомическая стихия в пьесах Чехова

2.01.2011

Чехов-драматург не только автор больших пьес, но и непревзойденный мастер малых форм, водевилей. “Из меня водевильные сюжеты прут как нефть из бакинских недр”, — говорил он в одном из писем. К тому времени уже были написаны “О вреде табака”, “Медведь”, “Предложение”. За ними последовали “Трагик поневоле”, “Свадьба”, “Юбилей”. Водевили — не отдельная часть наследия Чехова-драматурга. Можно сказать, что и большие и малые его пьесы принадлежат к одной целостной и неразрывной трагикомической стихии. Здесь, в малых жанрах, мы тоже встречаемся с некими общими особенностями его сценического творчества.


“Медведь” — единственный водевиль, где все кончается благополучно. Помещик Смирнов и “вдовушка с ямочками на щеках” Елена Ивановна Попова после ссоры, скандала, даже попытки стреляться неожиданно кончают “продолжительным поцелуем”. Но уже герои “Предложения” как будто говорят на разных языках. Они не через недоразумение приходят к любви, а наоборот: хотят объясниться, но кончают полнейшим разнобоем. Герои “Свадьбы” и вовсе как будто не обмениваются словами, а скорее отгораживаются ими друг от друга. Задуманная так торжественно “свадьба с генералом” завершается полнейшим скандалом, конфузом и безобразием.


Но, может быть, ярче и комичнее всего проведен чеховский принцип неосуществленного действия в водевиле “Юбилей”. Директор банка, предприимчивый и самодовольный делец Шипучин задумал пышно отпраздновать пятнадцатилетие вверенного ему учреждения. Кажется, он предусмотрел все: бухгалтер Хирин пишет для него и за него доклад. Шипучин сочинил поздравительный адрес самому себе, который будут читать сослуживцы. Купил серебряный жбан, который они ему подарят. Продумано все, вплоть до малейшей мелочи. Но весь ход водевильного действия состоит в том, что стройный шипучинский план рушится. Директор боль ше всего заботится о, как он выражается, “ансамбле” на предстоящем празднике. Но весь этот “ансамбль” разрушается от грубого поведения бухгалтера, от неожиданно врывающейся жены Шипучина, от “беззащитной” госпожи Мерчуткиной — она допекает и доводит Шипучина до беспамятства делом, которое и вовсе “неотсюда”. И за всем этим каскадом недоразумений, неурядиц, срывов подспудно ощущается мысль автора о бессмысленности, пошлости маленьких людей с их фальшивыми прожектами, затеями, претензиями.


В чеховской записной книжке есть заметка: “Тогда человек станет лучше…” Это определение, как всегда у Чехова краткое, вводит нас в самую атмосферу его духовных и художнических исканий. Явственно звучит здесь вера в то, что человек может измениться, способен к нравственному пробуждению. Чехов противостоял тем литературным современникам, которые на все лады расписывали извечно дурные, порочные свойства человеческой души, видели в ней одни лишь звериные, жестокие начала.


Чеховская вера в человека не отрывается от правды: читатель должен увидеть себя в литературе таким, “каков он есть”. Иначе говоря, не выдуманным, не сочиненным, не поставленным на ходули или еще какие-нибудь искусственные подпорки. Художник призван “показать” человеку, каков он есть. Это слово тоже весьма характерно. Чехов убежден, что подлинному писателю противопоказано навязчивое комментирование поступков своих героев. Он должен убеждать читателя и зрителя не рассуждениями, не декларациями, не уговариванием, но правдивым изображением, “показом” героев. Вот как много скрыто в чеховской заметке, состоящей из одной короткой фразы. Воедино слиты в ней вера в человека и художественная правда.


Чехов больше всего боялся односторонности и заданное™ в изображении характеров. “Современные драматурги, — писал он брату, — начиняют свои пьесы исключительно ангелами, подлецами и шутами — пойди-ка найди сии элементы во всей России! Найти-то найдешь, да не в таких крайних видах, какие нужны драматургам”.


Вот против этих “крайних видов”, против умозрительного высветления или, наоборот, неоправданного очернения героев последовательно выступал Чехов. Изображенные им характеры правдивы, а потому неисчерпаемы.


Герои чеховских пьес почти все единодушны в своем отношении к названным категориям: они провозглашают свою зависимость от места и времени. Например, три сестры из одноименной пьесы ищут смысл жизни, то есть истоки счастья, и находят его именно во времени и в определенном месте: «Продать дом, покончить все здесь и в Москву…»


Москва видится женщинам землей обетованной, она занимает основные позиции в их прошлом и, что самое главное, в будущем. Героиня другой чеховской пьесы, Раневская, также имеет свое «заколдованное» место — вишневый сад, который связан с ее прошлым так же крепко, как и Москва с будущим сестер Прозоровых. Важно то, что самые замечательные чеховские герои живут не только в подразумеваемом месте, но и в ирреальном времени. Никто не хочет жить настоящим, никто не может жить настоящим. Три сестры хватаются за время, как за спасительную соломинку, пытаются опереться на воспоминания: «Отец умер ровно год назад, как раз в этот день… Отец получил бригаду и выехал с нами из Москвы одиннадцать лет назад…» Один из героев «Трех сестер» разглагольствует о будущем, и его голос сливается в хоре с другими чеховскими героями: «Через двести — триста, наконец тысячу лет настанет новая, счастливая жизнь». Сравним со словами Пети в «Вишневом саде»: «Я предчувствую счастье, Аня, я уже вижу его…»


Страшно то, что герои пытаются обмануть время, назначить призрачные сроки, чтобы тянуться за ними или, наоборот, застыть в мгновении из прошлого. Именно это пытается сделать Аркадина из «Чайки», чтобы остаться в молодости; вспоминает детство Раневская, стараясь отгородиться от недалекого будущего.


Герои упускают время: удаляется в дымку и, наконец, исчезает розовое будущее в Москве для трех сестер; вишневый сад продан — приходит конец и его времени.


Для обозначения грани живого и мертвого времени, реальности и ирреальности существования Чехов использует неуловимые, но меткие детали. Чебутыкин из «Трех сестер» разбивает часы и произносит «Вдребезги!» Вдребезги разбиваются не часы, а время, которое отсчитывали себе герои. Теперь ясно видно, что Прозоровский дом стоит на особом циферблате, по краю которого бежит время, отгораживая, словно колючей проволокой, это место от остального пространства.


Время, по которому живет человек, символично представлено в конце пьесы «Чайка», когда доктор Дорн, услышав выстрел, предполагает: «Лопнула склянка с эфиром». Человек выдохся, словно эфир, время его лопнуло, словно склянка. В «Вишневом саде» звук рвущегося времени даже не вуализи-руется символом: «Вдруг раздается отдаленный звук, точно с неба, звук лопнувшей струны, замирающий, печальный». Время уходит, люди чувствуют это, но никто не борется с ним, кроме, пожалуй, Лопахина и Наташи. Эти люди оседлали судьбу и время с местом в первую очередь. Лопахин завладел главным местом в «Вишневом саде» — самим вишневым садом — и сразу отделился от остальных персонажей, выиграв время и место. Наташа захватила дом Прозоровых, пространство, где томятся другие герои.


Место ищут все, поиски «уголка» для души, для дела всегда занимали героев русской драмы: от Чацкого, который бежит «вон из Москвы», до трех сестер, стремящихся в Москву. Раневская бежит в Париж, обратно к вишневому саду и снова в Париж. В Париже она живет в тесной прокуренной квартирке, которая дает ощущение наполненности.


Страницы: 1 2


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"