Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Нет, я не Байрон, я другой, еще неведомый изгнанник

17.11.2010

Пушкин — дневное, Лермонтов — ночное светило русской  поэзии. Вся она между ними колеблется, как между двумя   полюсами — созерцанием и действием. «Смирись, гордый человек!» — воскликнул Достоевский в   своей пушкинской речи. Но с полной ясностью не сумел определить,  чем истинное Христово смирение сынов Божиих отличается от   мнимо-христианского рабьего смирения. Кажется, чего другого, а   смирения всяческого — и доброго и злого — в России довольно.  Смирению учила нас русская природа — холод и голод —   русская история: византийские монахи и татарские ханы, московские  цари и петербургские императоры. Смирял нас Петр, смирял   Вирой, смирял Аракчеев, смирял Николай I; ныне смиряют   карательные экспедиции и ежедневные смертные казни.


Забунтовал Гоголь — написал первую часть «Мертвых душ»  и смирился — сжег вторую, благословил крепостное право.   Забунтовал Достоевский, пошел на каторгу — и вернулся   проповедником смирения. Забунтовал Л.Толстой, начал с   анархической синицы, собиравшейся море зажечь, и смирился — кончил  непротивлением злу, проклятием русской революции.  Где же, где, наконец, в России тот «гордый человек»,   которому надо смириться? Хочется иногда ответить на этот вечный  призыв к смирению: докуда же еще смиряться?  И вот один-единственный человек в русской литературе, до  конца не смирившийся, — Лермонтов.  Потому ли, что не успел смириться? Едва ли.


Лермонтов первый в русской литературе поднял   религиозный вопрос о зле.  Пушкин почти не касался этого вопроса. Трагедия   разрешалась для него примирением эстетическим. Когда же случилось  ему однажды откликнуться и на вопрос о зле, как на все   откликался он, подобно «эху»: 

  • Дар напрасный, дар случайный, 
  • Жизнь, зачем ты нам дана?
  •  то вместо религиозного ответа удовольствовался он плоскими   стишками известного сочинителя православного катехизиса,   митрополита Филарета, которому написал свое знаменитое послание: 

  • И внемлет арфе серафима 
  • В священном ужасе поэт. 
  • А.И.Тургенев описывает, минута за минутой, предсмертное  страдание Пушкина: «… ночью он кричал ужасно, почти упал на  пол в конвульсии страдания. Теперь (в полдень) я опять входил  к нему; он страдает, повторяя: «Боже мой, Боже мой! что это?..»  И сжимает кулаки в конвульсии».


    «Боже мой! Боже мой! что это?..» — с этим вопросом,   который явился у Пушкина только в минуту смерти. Лермонтов   прожил всю жизнь.  «Почему, зачем, откуда зло?» Если есть Бог, то как может  быть зло? Если есть зло, то как может быть Бог? Никто никогда не говорил о Боге с такой личной обидою,  как Лермонтов: 

  • Зачем так горько прекословил 
  • Надеждам юности моей? 
  • Никто никогда не обращался к Богу с таким спокойным вызовом: 
  • И пусть меня накажет Тот, 
  • Кто изобрел мои мученья. 
  • Никто никогда не благодарил
  • Бога с такой горькою усмешкою: 
  • Устрой лишь так, чтобы
  • Тебя отныне 
  • Недолго я благодарил…
  • Мцыри — значит монастырский послушник. Та же стена   монастырская, стена христианства отделяет его от природы, как   Лермонтова от Вареньки, Демона от Тамары.  И вспомнил я ваш темный храм  И вдоль по треснувшим стенам  Изображения святых…  … как взоры их  Следили медленно за мной  С угрозой мрачной и немой…  Христианская святость — неземная угроза, неземная   ненависть; а у Мцыри неземная любовь к земле. Вот почему не   принимает и он, как Демон, как сам Лермонтов, христианского рая:

  • … за несколько минут
  • Между крутых и диких скал, 
  • Где я в ребячестве играл, 
  • Я б рай и вечность променял. 
  • И здесь, в любви к природе, как там, в любви к женщине, то же  кощунство, за которым, может быть, начало какой-то новой святыни И с этой мыслью я засну  И никого не прокляну.  Неземная любовь к земле — особенность Лермонтова, едва  ли не единственная во всемирной поэзии.  Никто так не чувствует, как Лермонтов, человеческого   отпадения от божеского единства природы:  Тем я несчастлив, добрые люди,  Что звезды и небо — звезды и небо,  А я — человек…  Никто так не завидует холоду вольных стихий.  Вечно холодные, вечно свободные,  Нет у вас родины, нет вам изгнания.  Он больше чем любит, он влюблен в природу, как   десятилетний мальчик в девятилетнюю девочку «с глазами, полными  лазурного огня». «Нет женского взора, которого бы я не забыл  при виде голубого неба». 


    Для того, чтобы почувствовать чужое тело как продолжение  своего, надо быть влюбленным. Лермонтов чувствует природу,  как тело возлюбленной.  Ему больно за камни: 

  • И железная лопата 
  • В каменную грудь, 
  • Добывая медь и злато, 
  • Врежет страшный путь. 
  • Больно за растения: 
  • Изрублены были тела их потом, 
  • И медленно жгли их до утра огнем. 
  • Больно за воду — Морскую царевну: 
  • Очи одела смертельная мгла… 
  • Бледные руки хватают песок, 
  • Шепчут уста непонятный упрек
  •  упрек всех невинных стихий человеку, своему убийце и   осквернителю.  Последняя тайна природы — тайна влюбленности. 

  • Влюбленный утес-великан плачет о тучке золотой.  
  • Одинокая сосна грустит о прекрасной пальме.
  • И разделенные потоком  скалы хотят обнять друг друга. 
  • Но дни бегут, бегут года, 
  • Им не сойтися никогда. 
  • И волны речные — русалки поют: 
  • Расчесывать кольца шелковых кудрей 
  • Мы любим во мраке ночей, 
  • И в чело, и в уста мы красавца не раз 
  • Целовали в полуденный час. 
  • И желание смерти — желание любви: 
  • Чтоб весь день, всю ночь, мой слух лелея, 
  • Про любовь мне сладкий голос пел…

  • 1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
    © 2000–2017 "Литература"