Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Антонио де Труэба

26.06.2010

Антонио де Труэба является в испанской литературе представителем совершенно иного жанра, немеющего ничего общего с творчеством Эскрича и Гонзалеса. В его произведениях нет ни сложных, запутанных интриг, ни подмена одних лиц другими, ни ужасных преступлений, ни разгула необузданных страстей, ни героически-разбойнических подвигов. Перед нами сплошная эклога, какая-то наивная идиллия, отзывающаяся стариной.


   Труэба написал бесчисленное количество маленьких повестей и рассказов, проникнутых одним общим духом. Мирно-идиллическое настроение автора не изменяется никогда, — рисует ли, он быт и нравы мадридских ремесленников, как в Cuentos populares, или кастильских крестьян, как в Cuentos Campesinos, изображает-ли жизнь бискайских горцев, как в Cuentos de color de rosa. Он не старается увлекать читателя, действуя на воображение, оставляет в покое также и разум, единственная цель его  умилить, растрогать сердце, вызвать отрадное чувство.


   Воспоминания o первой поре юности так глубоко запечатлелись в его душе, что даже и по прошествии двадцати лет трудовой жизни в столице, они остались так же свежи и ясны, как, будто время не проходило над ними.


   Вот отрывок из этих воспоминаний:


   “На склоне одной из гор, что окаймляют Бискайскую долину, словно белые голуби, приютились четыре домика, окруженные со всех сторон густою зарослью ореховых и каштановых деревьев. Летом,  издали не видно этих жилищ, совершенно скрытых от глаз непроницаемой чащей листвы; но, когда оборвет и развеет ее осенний ветер, они снова забелеются сквозь обнаженные сучья. Вот в этом-то мирном уголке я прожил первые пятнадцать лет своей жизни.


   В глубине долины стоит уже ветхая деревенская церковь, но ее стройная, высокая колокольня величественно поднимается над вершинами столетних ясеней и дубов, как бы свидетельствуя o том, что Дух Господень парит и царствует надо всей природой. В этом храме ежедневно совершается две обедни: первая – при восходе солнца, a другая  часа на два позднее.


   Мы,  дети и подростки,  просыпались вместе с птицами и поспевали к ранней обедне, шумно, весело пробегая вперегонку через темную чащу дубовой рощи. Старшие приходили уже ко второй службе, и тогда, спеша воспользоваться отсутствием всякого надзора, я бегом возвращался домой и усаживался под теню какого ни будь ветвистого дерева, откуда открывалась глазам вся наша цветущая долина, простирающаяся до самого берега моря. Вскоре пять или шесть девушек, румяных, как вишни, или как алые ленты, вплетенные в их косы, обступали меня и упрашивали сочинить какую-нибудь новую песню, чтобы они пропели ее потом своим женихам под звуки тамбурина, когда вся молодежь соберется на лужайке. Там по воскресным вечерам устраивались танцы, a старики, усевшись на скамье под раскидистым деревом, беседовали между собой, снисходительно глядя на наше веселье.


   Помню, как одна из этих девушек, опечаленная предстоявшей долгой разлукой с своим милым, просила меня сложить такую песню, чтобы в ней могла излиться вся тоска ея души. Я написал, как умел; a впоследствии она уже не нуждалась в чужой помощи для выражения своего горя мелодичными звуками; и это понятно: ведь, поэзия не только вдохновляется чувством, но и порождается им. Так сами собою выливались из сердца этой девушки стройные песни и вместе с моими распространялись по нашей долине, переходили из уст в уста, приобретая широкую популярность.


   В один из праздничных дней я увидел под сенью высоких деревьев, окружающих нашу церковь, совсем незнакомую мне девушку, такой очаровательной красоты, что образ ее и поныне остается запечатленным в моей памяти. Я не мог бы определить того чувства, какое испытывал тогда, но, помимо воли, мой взгляд не отрывался от нее во все время, пока она стояла передо мной в толпе других женщин, пока, удаляясь вместе с ними, не скрылась наконец в лабиринте густого леса.


   Ни разу потом не довелось мне увидеть ее снова, но дума o ней еще долго не покидала меня. В каком-то печально-тревожном настроении, я часто взбирался на вершину холма и там, в виду той дороги, по которой ушла моя незнакомка, пел o красоте ее и o своей беспричинной грусти все, что подсказывало сердце. Через десять лет после того, мне случилось проходить мимо далекой от моей родины, кастильской деревни, и вдруг что-то знакомое отозвалось в душе. Я остановился и с глубоким волнением стал прислушиваться, как пела одну из этих песен молодая крестьянка, расстилая холсты на берегу ручья.


   А вот и еще воспоминание, из того же светлого прошлого: то было перед сумерками, в те минуты, когда вершины гор уже озарялись светом мертвых, как называют на моей родине последние лучи заходящего солнца. Я сидел на открытом балконе, в доме одного зажиточного земледельца нашей деревни и беседовал с его юной дочерью, — прелестной, как только что распускающийся весенний цветок. Девушка прилежно шила, склонившись над своей работой, и время от времени застенчиво поддерживала наш разговор, но видно было, что мысли ее далеко, и не веселая, a грустная мысли.


   Вдруг, чей-то поющий голос зазвучал среди вечерней тишины, и так ясно, отчетливо доносилось до нас каждое слово, что я сразу признал певца. То был один из моих товарищей, незадолго перед тем открывший мне тайну своей любви, a также и своего горя, потому что бедность его являлась неодолимым препятствием со стороны родителей богатой невесты. Этот голос пел, звучно раздаваясь из близкой каштановой рощи:

  • Не мрачи напрасно,
  • Словно темной тучей,
  • Безмятежно-ясный
  • Мир души своей
  • И слезой горючей
  • Не тумань очей.
  • Пусть, как в синем море
  • Солнца луч играет,
  • Так и в милом взоре
  • Счастье сияет!
  •    И мгновенно осуществилось желание, выраженное в этой песне: вся встрепенувшись, девушка выронила из рук свою работу, и лицо ее просветлело, зарделось румянцем счастья. Я тотчас же встал и поспешил удалиться, чтобы не смущать ее своим присутствием но, отойдя шагов на двадцать, услышал нежный, взволнованный голос, прозвучавший в ответ:

  • Ты один, безраздельно один
  • Над моею душой властелин…
  •   


       С той поры образ девушки с темно-синими, кроткими глазами всегда восставал в моей памяти и как-то сам собою являлся на первом плане моих несложных, безыскусственных картин.


       В целом, эти воспоминания могут служить полнейшей характеристикой всего творчества Труэба,  сплошной идиллии с ее грацией, с ее нежным, неуловимым ароматом, но и с ее приторным однообразием. Стоит только не соблюсти должной меры в наслаждении такого рода литературой, и пресыщение, скука, утомление не замедлят последовать, потому что здесь нет ни пищи, ни работы для ума; и не могут удовлетворить его цветистые излияния наивных чувств, вызываемых таким же младенчески-наивным мировоззрением.


       Да, Труэба так и остался младенцем в душе, он сознает это сам и не желает измениться.


       “Ничто не выражается так наивно,  говорит он, как чувства матери и ребенка; но есть ли также в мире что-нибудь выше и чище этих чувств?”


    Страницы: 1 2


    1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
    © 2000–2017 "Литература"