Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Энрике Перес Эскрич

26.06.2010

   Рядом с Фернаном Кавальеро могут быть поставлены два другие романиста, с которыми нам предстоит тецерь познакомить наших читателей. Первый из них -Энрике-Перес Эекрич, второй – Мануэль Фернандес-и-Гонзалес. Со стороны внешней формы, законченности исполнения и рельефности детальной живописи,  оба они значительно уступают Кавальеро, но за то на много превосходят его богатством фантазии, разнообразием мотивов, увлекательной живостью рассказа.


   Эскрич по происхождению каталонец, с самых юных лет он уже отличался твердой волей, терпением и настойчивостью в труде, помогавшими ему бороться со всеми неблагоприятными условиями жизни вначале его литературного поприща.


   В одном из своих последних романов (Зависть), изданном в 1873 г., Эскрич вспоминает об этом трудном времени и с любовью возвращается к прошлому. Вот что говорит он:


   “Живо помню, до мельчайших подробностей, все, что относится к моему первому знакомству с Мадридом в 1853 году. Имущество мое было очень скудно, когда я вступил в этот город: синий поношенный фрак на плечах, два пиастра в жилетном кармане, a на дне чемодана  рукописная драма, o которой теперь я желал бы забыть.


   Одному Богу известно, сколько различных невзгод, и нравственных, и физических, — пришлось мне вынести за время трехлетнего литературного искуса, в том тяжком перебивание со дня на день, какое нередко выпадает на долю мечтателям o славе.


   В этот злосчастный период я с замиранием сердца просматривал каждую театральную афишу, возвещавшую o появлении какой ни будь новой пьесы, и с безнадежным вздохом, с затаенной завистью восклицал про себя:


   – Вот, ведь, удается же другим!


   Со временем, однако, дошла очередь и до меня: на сцене ставилась моя первая пьеса, и мое имя должно было появиться на всех мадридских уличных столбах.


   То был великий, знаменательный день в моей жизни. Проснулся я рано, еще за долго до рассвета, a лишь только солнце позолотило восток, уже вышел на улицу и поспешил к ближайшему перекрестку, где обыкновенно наклеивались всякие объявления. Но разносчик афиш, конечно, не подозревая o моем нетерпении, заставил прождать себя более часа.


   Наконец,  слава Богу, вот и он показался вдали со своей обычной лесенкой на плече, с толстой пачкой афиш под мышкой и небольшой ведерком с клеем в правой руке.


   Как и всегда, наружность этого человека не представляла никакой привлекательности; однако, несмотря на его истрепанную блузу, бесчисленные заплаты на штанах, засаленный картуз и общую невзрачность, он производил на меня в эту минуту, может быть, не менее сильное обаяние, чем Парис на Елену, Беатриче на Данте, или на Рафаэля – Форнарина.


   Приставив к столбу свою лесенку, он поднялся на несколько ступенек и стал приклеивать одну из афиш.


   Я отвернулся в сторону, стараясь не глядеть на процесс этой работы, чтобы потом уже сразу, внимательно прочитать весь листок, от первого слова на нем до последнего, и тем увеличить предстоявшее наслаждение. Вдруг… О, несчастие из несчастий!.. Когда я прежде всего жадно устремил глаза на место, где должно было выделяться крупными буквами мое авторское имя, кровь оледенела в моих жилах, по всему телу выступил холодный пот, в глазах помутилось… То было состояние, близкое с обмороку.


   После заглавных слов — Театр del Princiре и проч… афиша гласила: “Второе представление, игранной с громадным успехом, стихотворной драмы в трех действиях — Горькая Доля. Дона Эзебио-Переса Шкриха.


   Не помня себя, я порывисто бросился к столбу, схватил за край только что наклеенную афишу и оторвал от нее ту часть, где так варварски было искажено мое имя.


   Дело в том, что, благодаря нерадению, или безграмотности наборщика, Энрике превратился в Эзебие, a из фамилии вышло уж нечто совсем невозможное, даже неудобочитаемое.


   Узнав адрес типографии, означенный на афише, я, как безумный, устремился туда, чтобы потребовать отчета за такое небрежное отношение к моей будущей славе.


   Войдя в контору, я уже едва переводил дух от усталости и долго не мог проговорить ни единого слова; наконец, торопясь и путаясь, все-таки объяснил хозяину кто я, и что мне нужно. Тогда, с любезной готовностью, возбудившей в глубине моего сердца живейшую признательность, он приказал тотчас же набрать другую афишу, где все мои собственные имена были воспроизведены в том самом виде, как они значатся в метрическом свидетельстве. Все мое счастье заключалось теперь в этих розоватых полосках бумаги, вылетавших из типографского станка.


   Между тем послали за разносчиком афиш, a к полудню от оскорбившей меня ошибки наборщика не осталось уже никаких следов.


   С того памятного дня по настоящее время, я написал тридцать три театральные пьесы и тридцать томов разнообразной беллетристики, т. е. вполне достиг того, к чему так горячо стремился в 1853 году.


   Мое перо, и только оно одно, дает мне средства к жизни; никогда не пускался я в аферы на политическом рынке, никогда не состоял ни на какой службе, надеюсь и впредь, с помощью Божией, обходиться без всяких подобных подспорий. Плодов моего труда вполне достаточно, чтобы оставаться независимым и не бояться за будущность своих детей. Словом тяжелые времена для меня миновали, казалось бы, надо радоваться, a между тем воспоминания o них всегда вызывают тоскливое чувство, похожее на сожаление o чем-то дорогом, безвозвратно утраченном. Да, мне мила та далекая пора, когда я был литературным пролетарием, питался иллюзиями, зачастую не имея ни одного реала в кармане, и не знал, беззаботно засыпая, удостоили добыть хлеба насущного на завтрашний день.


   Видно, счастье то заключается во внутреннем мире человека, a не вне его”.


   Эта выдержка достаточно характеризует самого Эскрича; что же касается тридцати томов повестей и романов, o которых он упоминает, то им принадлежит довольно видное место в испанской литературе. Они полны драматических положений и фактического интереса, в них много жизни, богатства фантазии, но нет того, что составляет сущность художественного произведения;  типичной обрисовки характеров, глубокого анализа сердца человеческого и все освещающей философской мысли. Отсутствие литературного идеала y автора также сказывается во всем его творчестве, и всюду замечается его недостаточность обработки, какая-то неопределенность и незаконченность. Иногда он пытается идти по следам Эдгара Поэ, или Гоффмана; так, например, его фантастическая повесть Дьявольская скрипка представляет очень удачное подражание последнему, но с писателями психологами в духе Бальзака, или Диккенса, в нем нет ничего общего, и усвоенный им жанр скорее напоминает Александра Дюма.


Страницы: 1 2


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"