Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Интерпретация Вячеслава Курицына

11.06.2010

Связь между структурой “Бесконечного тупика” и переполняющим русского человека чувством вины за то, что мир так плох и он так плох, вскрыта в интерпретации Вячеслава Курицына. Текст Галковского организован как машина по производству семантических лакун, зон того самого иррационального мерцания, которое угадывается за всеми логическими схемами представителей русской религиозной философии “серебряного века”. Каждый фрагмент — примечание к какому-либо иному фрагменту; текст — по видимости, произвольно — выгребает из себя для комментирования цитату за цитатой; фрагмент не замкнут, мысль не договорена, а при следующем возвращении к ней она договаривается уже в новом контексте, т. е. договаривается в другой плоскости, при ином освещении. Речь вроде продолжается, но — по-другому и о другом. В возникающем зазоре и плещется то главное, то драгоценно или проклято ненормальное, к чему так любит апеллировать русская традиция с ее аллергией на последовательный позитивизм.


Русская мысль таранит структуры, она ищет (и не находит) Идею, одну-единственную, объемлющую все бытие без остатка. Отсюда — бесконечность ее заборматывающегося разворачивания по типу “Бесконечного тупика”. Мысль в “Бесконечном тупике” как бы набухает структурой, доходит до крайней точки логической самоорганизации, чтобы в кульминационный момент эту структуру обвалить, сорваться в самопрофанацию, самоуничтожение смысла. Мысль поднимается со дна, чтобы снова подняться на гребень и обрушиться.


Текст “Бесконечного тупика” — это ризома (особого рода корневище, являющееся в конечном счете корневищем самого себя). Испытываешь настоящее наслаждение, наблюдая за приключениями мысли Галковского, — как трепетно пробегает она по клавишам отвергаемых категорий, как плавно перетекает, едва касаясь, от цитаты к воспоминанию, как грубо фарширует значениями, как потрошит сама себя в каком-то достоевском экстазе и как нежно умирает, медленно сворачиваясь в пульсирующее авторское безумие.


В своей книге Галковский подключается к процессу самокомментирования культуры, в который вовлечены и многие другие постмодернисты. Самокомментирование же по-постмодернистски включает в себя переоценку ценностей, деканонизацию канонизированного, пародирование всего одномерного, однозначного, “окончательного”. Именно этим и занимается Галковский, обратившийся к наследию отечественной культуры, представленному совокупностью литературных, религиозно-философских, исторических текстов. Без своеобразного подведения итогов, критического пересмотра накопленного за целую культурную эпоху, ее соотнесения со всем культурным контекстом невозможно “разгадать и оценить общий дух и тенденцию становящейся современности” 43, с. 477.


“Бесконечный тупик” полемически направлен против официальной версии истории русской культуры, чрезвычайно ее обеднявшей и искажавшей, против позитивизма вообще, равно как против любой другой догмы, подминающей под себя живую истину. Главный удар наносится по западничеству, леворадикальной идеологии, марксизму-ленинизму, в пику которым отстаивается славянофильская, правоконсервативная, религиозно-философская мысль. Впрочем, в духе русского максимализма Галковский сокрушает все ограниченное, узкое, самоуспокоенное, показывает, что ищущая мысль не может остановиться ни на чем. Она бежит за истиной, которая неизменно отдаляется, ветвится по всем направлениям, не подпускает к себе. Мышление — “всегда путь, путь через приближение” 121, с. 43. Любая обобщающая теория оказывается не тем, и как ни тяжело разочарование, оно не позволяет закоснеть, стимулирует безос-тановочность процесса познания. Как только истина провозглашается постигнутой, торжествует тоталитарность (в религии, идеологии, науке и т. д.), препятствующая процессу дальнейшего познания.


Весьма важным обстоятельством является неангажированность Галковского. Он пишет книгу для себя, реализуя свою потребность в мышлении, в жизни как творчестве. Это чистое философствование — самоценное, подобно чистому искусству (по А. Терцу).


Не случайно Галковский выступает активным защитником философии игры. Игра в данном случае — синоним свободной, бескорыстной творческой активности, имеющей цель в себе.


Центральному герою книги Одинокову, по его собственному признанию, игра заменила все: “школу, общение со сверстниками, театр, кино. Вместе с книгами это была единственная отдушина, окно в мир” (с. 301). Герой характеризует себя как Лужина, играющего “не в шахматы, а в жизнь. Свою собственную жизнь” (с. 431). Игра у Галковского — антитеза принуждения, несвободы, грубого прагматизма.


Феномен игры проявляет себя в “Бесконечном тупике” многообразно. Но в первую очередь это игра с культурными знаками, с имиджами деятелей русской истории и культуры, утвердившимися в массовом сознании. В одной из воображаемых рецензий на роман говорится: “Визжа, кувыркаясь в воздухе, вышагивая на ходулях и проскакивая галопом на четвереньках, несется в карнавальном вихре целый легион философских, литературных и исторических персонажей (с. 677). Посредством карнавализации автор расшатывает и разрушает незыблемое, окостеневшее, неистинное.


“Карнавализируется” у Галковского сама мысль, не просто излагаемая, но часто прямо-таки “разыгрываемая” на глазах читателя, подобно тому как актеры разыгрывают пьесу.


Во всем этом проступает тенденция к “театрализации”, являющаяся одной из характерных особенностей развития современной (постсовременной) литературы.


Касаясь проблемы “театрализации”, Барт писал: “В наше время изобразительные коды (служащие “моделью” реалистического искусства. — Авт.) разваливаются до основания, уступая место некоему множественному пространству, моделью которого служит уже не живопись (“полотно”), но, скорее, театр (сценическая площадка), о чем возвещал (или по крайней мере мечтал) Малларме” 22, с. 69. “Театрализация”, “карнавализация” служат адогматизации догматизированного, десакрализации сакрализированного и являются проявлением присущей произведению мениппейности.


Галковский высмеивает сам авторитарный тип мышления. Например, в текст романа включены пародийные рецензии на “Бесконечный тупик”. Они написаны в соответствии с различными идеологическими и эстетическими установками, но все несут в себе однозначность, претендующую на истину. Что-то в произведении гипотетическими рецензентами-симулякрами уловлено верно, однако, во-первых, преломляется сквозь призму некой жесткой искривляющей тенденции, во-вторых, подменяет собой смысловую множественность, которой наделен текст.


 Ибо пародируются стилевые коды реально существующих изданий либо реально существующих лиц. Чтобы избежать того же, Галковский пользуется авторской маской, в основе которой — постмодернистский “архетип” гений/клоун. Иронизирующий над другими и пародирующий других автор-персонаж одновременно предается самоиронизированию и самопародированию, лишая, таким образом, непререкаемости и собственные суждения. Его всегда можно понять двояко, и никогда нельзя быть уверенным, что понял правильно.


Страницы: 1 2


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"