Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Сумасшедший мир в романе Зиника «Лорд и егерь»

12.06.2010

Спектакль по пьесе Пиранделло “Генрих IV”, поставленный Авестиным в тюрьме, оказывается гротескно-пародийной цитацией общегосударственного спектакля. Это был спектакль о сумасшедшем, разыгрывающем из себя сумасшедшего, поставленный в сумасшедшем доме режиссером, объявленным властями сумасшедшим. “Тут речь шла уже не о подтексте, тут сам текст был сплошным подтекстом” (с. 23), так как являлся зеркальным отражением реального сумасшедшего дома, реального спектакля в нем, поставленного диссидентом, с присутствием в зале (как и на сцене) врача-психиатра, с реальными убийцами в ролях убийц душевных, уводимыми после окончания представления с наручниками на руках в свои отделения. Действительность жизни оказывалась органическим продолжением сценической действительности, при помощи которой объяснялась. Сумасшедший дом — мир де Сада и Козьмы Пруткова — представал как образный эквивалент  системы, соединившей в себе ад и фарс.


 Человек, не вовлеченный в систему, видит это отчетливо. Лорд Эдвард говорит: “Если вы хотите, чтобы вас в Советском Союзе держали за нормального, вы должны относиться к КГБ не как к бешеному псу, а чуть ли не как к отцу родному. Но с любой нормальной точки зрения КГБ — бешеный пес. Если же вы на этом настаиваете, у врачей-психиатров полное право госпитализировать вас как заразившегося бешенством. Словом, оставаясь нормальным, вы автоматически зачисляетесь в сумасшедшие с точки зрения  системы, чьей ментальностью заведует  психиатрия”. Таким образом в романе выявляется клинически анормальный характер восторжествовавших в СССР порядков.


Но и западный мир в изображении Зиника на свой лад безумен. Об этом свидетельствует пародийный характер ряда его гуманитарных программ, представленных в произведении в гротескном виде. Например, руководитель международного общества защиты животных лорд Эдвард серьезно озабочен судьбой оставшихся беспризорными собак арестованных диссидентов. Не менее волнует лорда, точнее, его сниженного “двойника” положение собак (охранников) в советских исправительно-трудовых лагерях. Главное — положение людей — оттеснено на задний план; второстепенному отдается немало сил и энергии. С мозгами у спасителя действительно не все в порядке.


Касается Зиник и такого рода помешательства, как капитуляция истинной аристократии перед “рабочей аристократией”. Чувство вины аристократа (“лорда”) перед плебеем (“егерем”) за свое превосходство, готовность современного князя Мышкина скрыть его под чужой маской во имя ложно понимаемого равенства расценивается как безумие. “Лорд” у Зиника — синоним аристократа духа, “егерь” — духовного пигмея, организатора преследований, травли, убийств.


Самоощущением “лорда” в полной мере наделен Виктор Карва-ланов. В своей душе он выстраивает крепость духа, миниатюрное подобие которой — вылепленный в тюрьме из пластилина замок-крепость. “Мои следователи не знали, что с допроса я возвращаюсь к прерванным беседам у камина. Откуда им было знать, что я разговаривал с ними, стоя на стенах замка, сверху вниз. Что они, со своими глупыми вопросами, могли сделать против толстых каменных укреплений, против зубчатых башен и бойниц? Когда озверевший коллектив отгородился от тебя колючей проволокой, у тебя нет иного выбора, кроме как отгородиться от коллектива воображаемой стеной — стеной замка, замка собственного “я”, где я — сам себе господин, где я — лорд”, — исповедуется герой. К “егерям” причисляются в романе не только чины КГБ и выполняющие их волю психиатры, но и, в сущности, все, принуждающие “лорда” поступать так, как поступают они, “егери”. Зиник показывает, однако, что и “лорд” может нести в себе черты “егеря”. И это ненормально. Выступая в качестве “лордов” по отношению к власти, Виктор Карваланов и его друзья Феликс и Светлана часто ведут себя как “егери” по отношению друг к другу. Они бывают не только строги и неподкупны, но и беспощадны.


Множество сложных обстоятельств порождает между героями запутанные, двойственные отношения дружбы-вражды, любви-вражды. В Другом видят не совсем того, кем он является на самом деле, а главное — по-настоящему не знают, кем являются сами. Но в отличие от безумцев, воображающих себя нормальными, утративших


 Прототипом которого послужил Владимир Буковский, обличавший использование психиатрии в карательных целях. представление о реальности, превращенных в актеров либо марионеток, Виктор, Феликс, Светлана хотят пробиться к самим себе истинным, постичь свое подлинное “я”. Этой цели во многом способствует эмиграция.


Эмиграция играет роль своего рода шокотерапии, что согласуется с развиваемой в романе доктором Генони теорией “театральной” психиатрии, согласно которой для преодоления различных фобий и страхов следует “изменить внешние обстоятельства, вплоть до аспектов внешности и манеры поведения человека, и, тем самым, изменить его психику” (с. 48). При этом “тело отчуждается, как у Пиранделло, от души: тело здесь, а душа витает в ином месте. В России”. Смещение привычного угла зрения на Запад и Восток, жизнь, культуру дает новый взгляд на вещи, способствует переоценке многих привычных представлений, рождает проблему самоидентификации.


В романе множество развернутых монологов, диспутов-диалогов, философских и психологических поединков, играющих роль катализаторов процессов мышления, взаимной нравственной психотерапии. В каком-то смысле такие исповеди, диспуты и поединки — домашний театр, “театр для себя”, т. е. бытовое общение, осуществляемое на уровне классических литературных образцов. Оно вовсе не идиллично, часто болезненно для его участников, ибо предполагает идеальные требования к личности и делает предметом пристрастного обсуждения душевные язвы и затаенные комплексы, но необходимо каждому из присутствующих как зеркало, в котором он видит себя без прикрас.


Смещение и корректировка взглядов, вносимые эмиграцией, дают возможность более объективно оценить свое прошлое и себя в нем, а следовательно, истоки своего теперешнего “я”, способствуют самоопределению, освобождению от “ненормального” в себе. Это тем более необходимо потому, что эмигрант как бы начинает жизнь сначала, с азов, зависает в воздухе и, чтобы, бежав от одной формы безумия, не впасть в другую, должен стремиться к самосохранению своего высшего “я”.


Как и во многих других случаях, писатель переводит проблему в обобщенно-метафорический план. Перекликаясь с Цветаевой, устами доктора Генони Зиник вопрошает: “Не все ли мы по сути — эмигранты и диссиденты в этом мире? И не отделены ли мы от своего прошлого Железным занавесом непоправимых поступков?” (с. 263). Автор обыгрывает представления платонизма о душе как “эмигрантке” из мира иного в мир земной. Сохраняя память об идеальном мире, она неизбежно становится “диссиденткой” в несовершенном земном бытии. Такой душой и наделены Виктор, Феликс, Светлана. Критический взгляд на вещи не отменяет для них идеальное. Людям Запада зиниковские герои кажутся детьми, предпочитающими “мир без взрослых”. Но, может быть, не имеющие жестких прагматических установок и способны скорее понять Других? Выступить как “переводчики”, сближающие культуры?


Страницы: 1 2


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"