Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Жанр прозы Александра Жолковского

14.06.2010

В числе первоначальных названий “прозы” два имеют прямое отношение к Соколову: “Борхесандрия” и “С./З”. Второе, неиспользованное, но сохраненное в тексте заглавие воспроизводит в русскоязычном варианте первые буквы “американизированных” на новой родине фамилий Соколова и Жолковского. Они написаны через косую черту, что должно означать: “Соколову — Жолковский”. Перед нами — зашифрованная, имеющая игровой характер форма посвящения. И в то же время несостоявшееся заглавие является цитатой, “русифицирующей” название книги Ролана Барта “S/Z”, использованное в пародийных целях.


Книга Барта “S/Z” посвящена анализу рассказа О. де Бальзака “Сарразин”. Ее название представляет собой герменевтический код, отсылающий к инициалам героев бальзаковского рассказа Sarrasine и Zambinella. Согласно Барту, “S и Z находятся в отношении графической инверсии: это та же самая буква, увиденная с противоположной стороны зеркала…” 22, с. 125.


Игра Жолковского с названием прославленной постструктуралистской работы (см. также 149, 150) — указание на то, что Соколов и Жолковский принадлежат к одному полю культуры — постмодернистскому, но один (писатель С.) представляет литературу, другой (профессор 3.) — литературоведение.


Своеобразное скрещивание в вариативном заглавии “Борхесандрия” имени Борхеса и части названия романа Соколова “Палисандрия” — способ сближения этих художников слова как представителей постмодернизма. Здесь же зашифрована часть имени Жолковского — Александр. Так как писатель С. соотносится и с Борхесом, и с Бартом, то и они оказываются сближенными между собой. Это не случайно. Многие культурологические открытия и парадоксы Борхеса послужили основой для постструктуралистских научных разработок. И к Борхесу, и к постструктуралистам апеллирует Жолковский при комментировании следующего слова фразы, с которой начинается рассказ: “Профессор 3. читал Борхеса”, — слова “читал”.


Жолковский производит такую же “раскрутку” этого понятия, какую осуществил и со словосочетанием “профессор 3.” Прежде всего он обращает внимание на большую степень неопределенности, двусмысленности, вариативности данной формы глагола: “читал” — когда-то ранее? осуществил и закончил процесс чтения? или: “читал” — осуществлял процесс чтения в тот момент, о котором идет речь? Затем: “читал” — как? выборочно? полностью? начал и бросил?; “читал”, но прочитал ли? От формы слова писатель переходит к уяснению значения, которым наделено данное понятие, и затрагивает проблему чтения, столь важную для постструктурализма с его концепцией чтения-письма.


Сознательно упрощая и в то же время пародируя упрощенное понимание проблемы чтения, Жолковский пишет: “Согласно теоретикам читательской реакции, чтение наполовину состоит из сочинения, читатель становится соавтором писателя, по-своему заполняя оставленные для него пустоты и истолковывая недоговоренности, — и только потому так охотно, хотя и на определенных договорных началах, отождествляет себя с текстом” (с. 4—5). Истоки подобного восприятия акта чтения он обнаруживает у Борхеса, показавшего, что читатель является автором собственной интерпретации произведения и в этом смысле автором прочитанного, подчас выражавшего эту мысль в форме парадоксов, преувеличений, литературных игр. Жолковский цитирует шутливый вопрос Борхеса “не являются ли страстные поклонники Шекспира, посвящающие себя какой-нибудь одной шекспировской строчке, в буквальном смысле слова, Шекспиром?” (с. 5), чтобы вслед за аргентинским писателем подвести нас к мысли: и исследователи, и читатели в акте чтения должны быть творцами, а не пассивными потребителями духовной пищи.


Но, как и в случае с Юнгом, Жолковский стремится лишить суждение Борхеса и постструктуралистскую концепцию чтения-письма значения универсальности и опять-таки проверяет их на практике, См., например, лекцию-эссе Борхеса “Поэзия”: “… один из испанских каббалистов сказал, что Бог создал Писание для каждого из жителей Израиля, и, следовательно, существует столько Библий, сколько чтецов Библий. <…> Можно счесть два эти суждения — Эриугены о переливающемся павлиньем хвосте и испанского каббалиста о множестве Библий — примерами кельтской фантазии и восточного вымысла. Я возьму на себя смелость сказать, что они верны не только по отношению к Писанию, но и к любой книге, достойной того, чтобы ее перечитывать”. Изображая перевоплощение в Борхеса читающего его профессора 3. И снова писатель не обходится без пародирования, выявляя степень условности описываемой метаморфозы, невозможности прямого отождествления читателя и автора.


Характерно, что ранее чем могут быть сделаны какие-либо научные выводы, в профессоре 3. срабатывает инстинкт читателя, начиненного литературой до краев: подсознание в нужный момент выбрасывает насмешливую (по отношению к людям, страдающим манией величия) цитату из “Золотого теленка” Ильфа и Петрова: “Гомер, Мильтон и Паниковский, тоже мне теплая компания”, — предостерегающе прозвучало где-то на заднем плане, напомнив о той бездне относительности, которой окружены у Борхеса подобные абсолютные пики, ориентиры горнего полета ангелов” (с. 5). Таким образом, герою Жолковского удается не оказаться одной из многочисленных жертв мистификаций Борхеса, доверчиво воспринимавших его ficciones, начиненные розыгрышами и парадоксами, как собственно научные статьи.


Постструктурализм оперирует понятием Текста, и в этой системе координат Текст не идентичен произведению, а читающий-пишущий — автору произведения. Разграничивал понятия “произведение” и “текст” и Борхес. В лекции-эссе Борхеса “Поэзия” говорится: “Эмерсон называл библиотеку магическим кабинетом со множеством зачарованных духов. Они возвращаются к жизни, когда мы вызываем их; пока мы не откроем книгу, они буквально физически представляют собой том — один из многих. Когда же мы открываем книгу, когда она встречается со своим читателем, происходит явление эстетическое. И даже для одного и того же читателя книга меняется; следует добавить: поскольку мы меняемся, поскольку сами мы (возвращаясь к цитированному изречению) подобны реке Гераклита, сказавшего, что вчера человек был иным, чем сегодня, а сегодня — иной, чем станет завтра. Мы беспрестанно меняемся, и можно утверждать, что каждое прочтение книги, каждое ее перечитывание, каждое воспоминание о перечитывании создают новый текст. А сам текст оказывается меняющейся Гераклитовой рекой”.


В статье “От произведения к тексту” Барт пишет: “В противовес произведению (традиционному понятию, которое издавна и по сей день мыслится, так сказать, по-ньютоновски), возникает потребность в новом объекте, полученном в результате сдвига или преобразования прежних категорий. Таким объектом является Текст. <…> Различие здесь вот в чем: произведение есть вещественный фрагмент, занимающий определенную часть книжного пространства (например, в библиотеке), а Текст — поле методологических операций (un champ methodologique) …”.



1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"