Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Интерпретация Александра Лаврина

2.06.2010

Пьеса Виктора Коркия о Сталине — попытка художественного исследования мифологии власти. Кто такой Сталин? — задается вопросом автор. Да, это диктатор, всесильный властитель огромной страны, но сквозь маску “великого вождя всех народов” явно проглядывает трусливое лицо маленького человека, патологическая боязнь которого потерять власть и привела в движение кровавое колесо террора. “Власть отвратительна, как руки брадобрея…” — сказал Осип Мандельштам пятьдесят с лишним лет назад, блестяще передавая ауру эпохи.


И вот перед нами пьеса, в которой брадобрей, ставший диктатором, простер свои руки с бритвой над целой страной. Гипертрофированное восприятие собственной личности приводит к тому, что “бедный Coco Джугашвили” перестает понимать, где кончается Сталин и начинается миф о Сталине. Вождь становится рабом мифа о себе, Гамлет оборачивается персонажем Зощенко. Трагедия уже неотделима от комедии, фарса. Развенчание образа “великого вождя” достигается в пьесе виртуозными пародийными ходами, реминисценциями из мировой истории и культуры, которые наглядно показывают, что Сталин не только страшен, но жалок и ничтожен, ибо, лишенный эвристического мышления, как вампир, питается кровью чужих мыслей и идей.


Стоит, пожалуй, отметить, что в пьесе Коркия действуют, строго говоря, не конкретные исторические личности Сталин и Берия, а их образы в современном массовом сознании, в представлении рядового человека. Отсюда известная вольность автора в обращении со своими персонажами, отсюда фантасмагория и вымышленные действующие лица — Фигура (т. е. собственно Черный человек) и Попугай. Но главным героем и действующим лицом паратрагедии является народ. По мысли автора, народ — это не толпа на сцене, а люди, пришедшие на спектакль. Именно в их глазах должен быть развенчан миф о Сталине.


Но было бы неверным сводить содержание пьесы лишь к развенчанию мифа о Сталине. Как невозможно, скажем, свести содержание “Гамлета” к показу дворцовых интриг и только. Замысел автора значительно глубже, и потому пьеса обладает как бы запасом смыслов.


“Строительным материалом” для “Черного человека…” послужили “Моцарт и Сальери” и “Борис ГодуновПушкина, цитаты из которых густо насыщают текст, а также пьесы Шекспира, у которого заимствованы некоторые сюжетные ходы. Встречаются одиночные цитаты из Библии, произведений Гоголя, Маяковского, Булгакова, Твардовского и других писателей. Но все они даны в перекодированном, пародийном виде, ибо классический текст произносят актеры, использующие политические имиджи Сталина и Берия как комические маски. Это Сталин-миф и Берия-миф, созданные пропагандой.


Автор вступает в игру с цитируемыми текстами, играет со своими гибридными персонажами-симулякрами, играет с актерами-исполнителями, играет со зрителем. Происходящее проникнуто духом шутовского карнавала, реальное переплетается в произведении с фантастическим. Условность не скрывается, а обнажается, усиливает театральность представления. Вот, например, актеры в начале второго акта спорят между собой, кому играть Сталина, предлагают поменяться ролями. Ведь, в сущности, Сталин-миф и Берия-миф — явления одного порядка, и обмен масками вполне допустим. Обнажение приема акцентирует игровую природу пьесы. Коркия как бы приглашает подурачиться, взглянуть на вещи с необычной стороны. Совершенно неуловимо игра-дурачество переходит в игру-представление, интермедия завершается, спорящие исполнители превращаются в персонажей, действие продолжается.


“Театр — не балаган, — насмешливо цитирует Коркия мнение возможного будущего оппонента, поборника реалистического канона. — В нем должен быть какой-то смысл”. “В нем должен быть театр! — отвечает автор. — Игра и тайна!.. И этому принципу он следует на протяжении всего произведения. Будущее вторгается у него в прошлое, действуют в пьесе не только живые, но и мертвые, в ней совершаются самые невероятные, в реальной жизни невозможные вещи. Делается это дерзко, смешно. “Гротеск опускается до капустника, отличается бесцеремонной веселостью, нарастающей абсурдностью, поднимается до подлинной фантасмагории”.


В балаганно-буффонадном духе воссозданы в “Черном человеке…” нравы Кремля: взаимная подозрительность, подслушивание, подглядывание, доносительство, непрекращающиеся интриги, порождаемые борьбой за власть. Никто здесь не уверен в завтрашнем дне, и всемогущий глава НКВД Берия собирает компромат на самого Сталина, рассчитывая посредством шантажа укрепить свое положение. Берия в данном случае — имя мифа, персонифицируемого в пьесе.


Писатель изобретательно играет с культурным знаком “черный человек”, учитывая и его пушкинскую интерпретацию как вестника смерти (в данном случае — политической), и есенинскую трактовку как темного начала в душе человека. Коркия совмещает оба эти значения, подвергая их перекодированию, заставляет “мерцать”. “Черный человек” драматурга — прокаженный злом, излучающий смерть, пытающийся присвоить себе роль рока, а потому обреченный на “черную” память, которая и следа не оставит об искусственно сконструированном имидже. И в то же время “черный человек” — пародийная цитата, предполагающая комическое снижение заимствованного образца. Отождествляющий себя с “черным человеком” Сталин попадает в расставленную драматургом ловушку. Возмездие будущего “подонку и убийце” в маске гения — смех. До Коркия Сталина восхваляли или разоблачали; Коркия делает его посмешищем. В созданном писателем персонаже проступает “архетип” клоуна. Как и положено, он заставляет хохотать над собой. Все постановки “Черного человека…” идут под взрывы смеха, вызываемого клоунской парой Сталин — Берия.


Один из мифов, на котором держалась  мифология, лопается в паратрагедии как мыльный пузырь. Одновременно осуществляется комедийный залп по метанарративу, преломляемому данным мифом, предлагается способ его десакрализации.


Смех играет у Коркия освобождающе-раскрепощающую роль, и эта переполняющая произведение радость освобождения, от которой хочется ходить на голове, передается и зрителю. Автору удалось создать редкую в наши дни “оптимистическую комедию”, дать художественную модель жизни-театра, жизни-игры — раскованной, апрагмати-ческой, творческой, брызжущей талантом и вдохновением.


Модель жизни-театра используется и Сорокиным в “Дисморфомании” и Петрушевской в “Мужской зоне”. Однако у них она выполняет другие функции. Эти драматурги наследуют открытия “театра без спектакля”, обращаются к шизоанализу.



1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"