Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Художественная идея и ее воплощение в поэме «Реквием»

5.07.2011

Идея «Реквиема» А. Ахматовой может быть выражена в форме долженствования и противоречия. Поэт должен выразить»свое личное горе, иначе- паралич памяти «и безумие».»Поэт должен выразить народное горе, стать голосом «сто мильонного народа», иначе – разрыв – исторической памяти и потеря исторического смысла. Не единственная возможная реакция на ужас происшедшего – немота. Отсюда трагическое противоречие «Реквиема»: необходимость слова в ситуации немоты.


Б. Пастернак в своей рецензии на военные стихотворения А. Ахматовой писал об одном из них: «Ее стихи об убитом ленинградском мальчике полны душераздирающей горечи и написаны словно под диктовку матери или старой севастопольской солдатки». Прежде чем обратиться к «Реквиему», приведем одно из военных стихотворений Ахматовой и приглядимся к тому, какими средствами создается впечатление записывания под диктовку убитой горем матери:


И все, кого сердце мое не забудет,


Но кого нигде почему-то нет…


И страшные дети, которых не будет, ,


Которым не будет двадцать лет,


А было восемь, а девять было,


А было… – Довольно, не мучь себя,


И все, кого ты и вправду любила,


Живыми останутся для тебя.


Два многоточия, обрывающих фразы, полубезумное «почему-то», в котором скрывается отчаянное «почему?», еще ближе к безумию – перечисление, передающее неотступность горя («А было восемь, а девять было, / А было…») – это все признаки речи на грани немоты. На рубеже тридцатых – сороковых Ахматова, если так можно выразиться, пишет под диктовку немоты:


Последнюю и высшую награду – Мое молчанье – отдаю Великомученику Ленинграду.


Немота, невозможность говорить становится лейтмотивом «Реквиема», поэме о мире как бессмысленном сне и о горе, бессловесном, невыразимом:


Все перепуталось навек,.


И мне не разобрать Теперь,


Кто зверь, кто человек,


И долго ль казни ждать.


Вот как об этом рассуждает И. Бродский: «Трагедийность «Реквиема» не в гибели людей, а в невозможности выжившего эту гибель осознать. Его, «Реквиема», драматизм не в том, какие ужасные события он описывает, а в том, во что эти события превращают твое… сознание, твое представление о самом себе».


Никто в русской поэзии не мог лучше Ахматовой простым и сдержанным словом выразить экстремальное душевное состояние. Это удивительное свойство ее стихотворений обнаружилось еще в 10-е годы, когда были написаны такие, например, строки:


Десять лет замираний и криков,


Все мои бессонные ночи


Я вложила в тихое слово


И сказала его – напрасно.


Пережитое Ахматовой в тюремных очередях, однако, превышало все возможные «замирания и крики» обычной жизни. Это, как и концлагеря, еврейские гетто, колымские рудники и другие ужасы XX века, ощущалось как нечто запредельное, подрывающее человеческий опыт и «исторические привычки». Как же это выразить? Ахматова сделала, казалось бы, невозможное: выразила немоту и таким образом преодолела немоту (то есть сделала то, к чему призывала другая мученица русской поэзии XX века – М. Цветаева:


« – Петь не могу! Это воспой!»).


Испытывая жестокие угрызения совести (которые пытается реконструировать И. Бродский: «… Да что же ты за монстр такой, если весь этот ужас и кошмар еще и со стороны видишь?»), Ахматова подвергает свои же собственные страдания поэтическому анализу:


Уже безумие крылом


Души накрыло половину,


И поит огненным вином


И манит в черную долину.


И поняла я, что ему


Должна я уступить победу,


Прислушиваясь к своему,


Уже как бы чужому бреду.


Лирический герой Ахматовой раздваивается: с одной стороны, сознание, страдающее и не выдерживающее страдания, с другой стороны, сознание, наблюдающее за этим страданием как бы со стороны:


Нет, это не я, это кто-то другой страдает.


Я бы так не могла, а то, что случилось, ,


Пусть черные сукна покроют


И пусть унесут фонари…


Ночь.


Выражение невыразимого – задача, не решаемая с помощью привычного к горю простого и сдержанного слова Ахматовой. Ясная логика и классический строй ее стиха прерывается, размер нарушается. «Черные сукна», ночь без фонарей – иносказания, означающие остановившуюся, парализованную речь. Как «личность», как лирическое «я» Ахматова не может говорить. Благодаря чему она все же говорит, благодаря чему вновь обретает классические размеры и благородную ясность? Она получает право на слово как обязанность – призвания сказать от имени всего «стомильонного народа». Она должна свидетельствовать: «Как-то раз кто-то «опознал» меня, – пишет Ахматова «вместо предисловия». – Тогда стоящая за мной женщина с голубыми губами… очнулась от свойственного нам всем оцепенения и спросила меня на ухо (там все говорили шепотом):


- А это вы можете описать? И я сказала:


- Могу».


И Ахматова начинает свидетельствовать – с опорой на традицию, на мировую культуру. «Мы все время слышим разные голоса, – говорит о «Реквиеме» Бродский, – то просто бабий, то вдруг поэтессы, то перед нами Мария». Вот «бабий» голос, пришедший из заплачек и горестных русских песен:


Эта женщина больна,


Эта женщина одна,


Муж в могиле, сын в тюрьме,


Помолитесь обо мне.


Вот – «поэтесса», с безмерным удалением оглядывающаяся на погибший, как Атлантида, серебряный век:


Показать бы тебе, насмешнице


И любимице всех друзей,


Царскосельской веселой грешнице,


Что случится с жизнью твоей…


Вот, наконец, деда-Марии» жертвенные тюремные очереди приравнивают каждую мученицу-мать к Богоматери:


Магдалина билась и рыдала,


Ученик любимый каменел,


А туда, где молча Мать стояла,


Так никто взглянуть и не посмел.


Три древних традиции – народно-песенная, поэтическая (недаром процитированы пушкинские слова: «каторжные норы») и христианская помогают лирической героине «Реквиема» выстоять в неслыханном испытании. «Реквием» завершается преодолением немоты и безумия – торжественным и героическим стихотворением. Стихотворение перекликается со знаменитыми «Памятниками» – Горация, Державина и Пушкина. Ахматова «дает согласье» на памятник себе, но с условием, что поставят его


…здесь, где стояла я триста часов. И где для меня не открыли засов.


То есть с условием, что это будет памятник не поэту, а матери, одной из многих и многих. Завершение «Реквиема» таким «памятником» означает победу человека над ужасом и оцепенением, победой памяти и смысла:


Затем, что и в смерти блаженной боюсь Забыть громыхание черных марусь, Забыть, как постылая хлюпала дверь И выла старуха, как раненый зверь.



1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"