Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Интерпретация Евгения Голлербаха

20.05.2010

Литературная маска, используемая Синявским, до определенного момента была мерой безопасности. Она синтезировала в себе не только обе ипостаси Синявского, но вобрала также отдельные черты личности жены писателя — Марии Розановой (во всяком случае — присущего ей естественного языка). “От себя” же Синявский привнес тесное взаимодействие со всем контекстом мировой культуры. Маска автора-персонажа помогла Синявскому выразить те стороны своей индивидуальности, которые он, вероятно, не решился бы выразить ни в какой другой форме.


 Синявский эмоционален и иррационален, он весь — сплошное воплощение творческого начала. Его философствования чаще всего наивны, а порой обескураживающе нелепы, но зато его рефлексия, его бесконечные самокопания, переживания, его творческие пульсации — все это выдает натуру художественно неординарную, обладающую несомненными креативными потенциями и тем интересную нам. Творчество для Терца-Синявского — самовыражение. И даже когда Синявский пишет о Пушкине, Гоголе, Розанове, Ремизове, в них, как в зеркалах, писатель рассматривает самого себя. Эстетическая программа Терца-Синявского несет отпечаток воззрений Оскара Уайльда. Но Терц-Синявский не придает своим взглядам характер системы, так как считает, что любая система противна духу творчества, а любое доктринерство — противник свободы. Литература, возникшая после появления Терца, существенно отличается от того, что было до него, — и преобразил ее все-таки Терц. Его проза — великолепный образец русского искусства для искусства, эталонная мерка для современной “чистой литературы».


Синявский стоял у истоков русского постмодернизма. Он опровергал модернистскую концепцию соцреализма, намертво связывающую искусство с жизнью и требующую преобразования мира по художественному проекту. Синявский преобразовал не мир, а себя. Собственным примером он указал путь трансформации человека в писателя. Вставив себя в текст, он создал соблазнительный прецедент для иного освоения художественной реальности. Главное произведение Синявского — Абрам Терц, возникший в результате раздвоения авторской личности. Абрам Терц — не автор-персонаж, а собственно автор, человек-цитата. Он нужен Синявскому, чтобы избежать прямого слова. Текст, принадлежащий “другому”, может рассматриваться как большая, размером с целую книгу цитата. Для Синявского важно взять текст в рамку, жестко отграничить жизнь от искусства.


Искусство в космогонии Синявского — источник жизни, первичный импульс энергии, который порождает мир; смысл искусства — в “воспоминании”, в возвращении назад, к своему истоку. Метод писателя может быть охарактеризован как своего рода археология или палеонтология искусства: реконструкция целого по дошедшим до нас останкам.


Синявскому близка философия недеяния, пассивной восприимчивости, отказа от самого себя в пользу текста. Это условие погружения в искусство. По этой же причине Синявский — интуитивист. Он меняет напряжение авторской воли на свободный произвол стихов и стихий, отнимает у писателя привычное место в культурной иерархии, отказывает ему в авторстве. Если символ веры постмодерниста — кавычка, цитата, то Синявский цитирует не содержание и не форму прошлых произведений, а самое ткань, основу словесности: он ведет читателя против течения реки к ее истоку, как алхимик, занят изготовлением чистого, без примесей, искусства, которое обладает чудесным свойством — уничтожать границу между материальным и духовным, между словом и делом. Современная русская литература во многом развивается в том русле, которое прокладывал Абрам Терц.


При всей ее оригинальности интерпретацию Гениса также неправомерно рассматривать как бесспорную и “окончательную”. Образ Абрама Терца, возникающий благодаря использованию авторской маски, имеет и внутритекстовой характер (в этом качестве он выступает как автор-персонаж “Прогулок”), и межтекстовой (в этом качестве он объединяет все литературные произведения писателя и ряд его литературно-критических работ, давая ключ к их восприятию), и вне-текстовой (в этом качестве он выходит в сферу концептуализма).


Принцип множественности интерпретаций реализует плюралистический подход к явлениям литературы и искусства. Помимо всего прочего, он служит литературе защитой от диктаторских замашек критики, ставит ее на место, лишая абсолютистских претензий. И хотя вряд ли место критики в лакейской, как утверждает Виктор Ерофеев, он, безусловно, прав, вскрывая карательную по отношению к литературе роль, которую часто играла российская критика, в годы  власти нередко становившаяся средством травли и расправы с писателями. Постмодернистская интерпретация, предполагающая дешифровку художественного кода, использованного в произведении, переориентирует с критики-”судебного разбирательства” на критику-сотворчество, в чем-то “продолжающую” произведение. И именно Абрам Терц давал пример сближения литературы и литературной критики, на которую распространялись принципы “поэтического мышления”.


“Прогулки с Пушкиным” отмечены многими приметами “постмодернистской чувствительности”, втягивают читателя в творческое чтение на правах “соавтора”.


Параллельно с Терцем и некоторые другие представители неофициальной русской литературы двигались в направлении, которое привело их к постмодернизму. Каждый из них самостоятельно, на свой страх и риск, прокладывал новую дорогу в литературе, как бы кончиками нервов улавливая дух раскрепощения, плюрализма, которым повеяло в мире. Многообразные настроения, определявшие атмосферу художественной жизни Москвы и Ленинграда, при преимущественной ориентации на андерграунд с его свободой, самиздатом, культурными интересами, новые тенденции не только в литературе, но и в живописи, скульптуре, архитектуре, театре, киноискусстве — все это кожей впитывали по-разному начинавшие писатели, чутко ощущавшие и иное: несокрушенную власть тоталитарности в жизни и умах людей, запрет на мышление и свободное творчество, ложь официальной пропаганды, духовную оскопленность народа.


Показательно, что у истоков русского литературного постмодернизма стоят, может быть, самые культурные, самые эрудированные писатели послесталинского поколения, помешанные на литературе и искусстве, воспринимавшие исходящие от них токи как импульс для собственного творчества. В мире культуры они видели тот “земной рай”, которого не обнаруживали в реальной действительности. Здесь царили свобода, талант, многоцветье спектров духовного бытия. Художественный метод познания жизни и самих себя представлялся им более объективным, точным, глубоким, нежели другие известные методы. Оптическое стекло культуры оказывалось не искажающей мир, а раскрывающей его подлинные черты призмой, позволяющей определить, в какой точке развития человеческой цивилизации находится советское общество, постичь степень собственной приобщенности к духовным накоплениям веков. Творчество новых форм культуры из “запасов” старой, нередко погребенных в тайниках спецхранов, а иногда отсутствовавших и там, добываемых по самым невероятным каналам, с риском испортить себе жизнь, было и средством спасения культуры, насыщения культурой духовных пор общества. Сопряжение классических текстов с “текстом” самой жизни, языка высокой литературы с языком официальной и низовой культуры давало непредсказуемый эффект.


Страницы: 1 2


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"