Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Интерпретация Вячеслава Курицына

21.05.2010

Миф о великой русской литературе способствовал ее превращению в музей: вещь состоялась, обрела смысл, смысл закончился, произошел, завершен, закрыт, понят (или концептуализирован как непознаваемый). Лева — хранитель концепта музея. Лева ЗНАЕТ, какие чувства должно переживать, не пережив их в опыте, ибо он способен мыслить смысл как готовый и где-то существующий: словно его можно брать и пользоваться.


“Разгром музея”, существующего в Левином сознании, начинается со встречи с дедом. Дед живет не существующими, а текущими смыслами. Образ деда отчасти “навеян” судьбой Бахтина, а Бахтин как раз отрицал закрытые смыслы. Другой мощный сюжет, размывающий представление о законченных смыслах, — история Левиных любвей, уроки того, что отношения не “существуют”, а всегда определяются здесь и сейчас.


“Музейные позиции” Лева сдает неохотно. В деле превращения мертвого музея в живой, закрытого смысла в открытый, завершенности в принципиальную незавершенность Битов преуспел больше своего героя.  Структура романа принципиально разомкнута в самые разные стороны. Пример рассовмещения — история “души” (первая часть) и история “тела” (вторая часть), два повествования об одном и том же времени, которые ухитряются практически не пересекаться. Далее — вариативность повествования, большое количество версий сюжета. Далее — неопределенность границ романа: отдельно существует комментарий, отдельно выходила книга “Статьи из романа” (где наряду со статьями “из романа” были статьи, к нему отношения не имеющие), масса вставных текстов, наконец, концептуализация открытости структуры. Во-II, Битов отказывается от завершающей авторской позиции. Книгу написало очень много людей. В ней есть рассказы дяди Диккенса и эссе деда. Цитаты из словаря Даля и газеты. Статья Левы о трех поэтах. Да и у основного текста романа и комментариев — несколько разные рассказчики. Автолитературоведение, рефлексия над собственным авторством сопровождают весь текст “Пушкинского дома”.


Тема “разгрома музея” вносит сомнение в то, что “реальное” четко отделено от “виртуального”. Название произведения цитатно и восходит к названию предсмертного стихотворения Александра Блока “Пушкинскому дому”. Предваряют роман два эпиграфа — пушкинский: “А вот то будет, что и нас не будет” (проект эпиграфа к “Повестям Белкина”, 1830) и блоковский:

  • Имя Пушкинского Дома
  • В Академии Наук)
  • Звук понятный и знакомый,
  • Не пустой для сердца звук!
  • Это как бы теза и антитеза, не отменяющие друг друга: напоминание о смерти, невечности пребывания человека на земле и утверждение бессмертия гения, беспредельно расширившего русский культурный космос. Эпиграфы проясняют смысл названия произведения. “Дом” для писателя — Родина, Россия, Петербург, а в более узком значении — русская литература, духовная обитель русского интеллигента. Пушкинское имя, вынесенное в заглавие, фиксирует сложившееся в России отношение к Пушкину как к главному культурному герою-демиургу русской нации, обожествленному, но не разгаданному потомками. В этом своем качестве вечно юного и живого “праотца” европеизированной русской культуры Пушкин у Битова — эталон, мера всех вещей, чудесный подарок, который получает от рождения русский человек. Но у каждого свой Пушкин, как свой он у Лермонтова, Гоголя, Тютчева, Фета, Тургенева, Достоевского, Мережковского, Вяч. Иванова, Блока, Розанова, Цветаевой, Мандельштама, Ахматовой, Ходасевича, Булгакова, Набокова, Г. Иванова…


    Если судить по позднейшим статьям Битова, связанным с “Пушкинским домом” как сообщающиеся сосуды (“Битва”, 1971—1983; “Предположение жить (Воспоминание о Пушкине)”, 1980—1984), в его восприятии Пушкина есть оттенок, накладываемый полудиссидентским положением писателя, которое в некоторых отношениях родственно положению зрелого Пушкина (зависимость от цензуры, невозможность опубликовать едва ли не лучшие вещи, непонимание, травля). Читая Пушкина глазами инакомыслящего также и между строк, Битов реконструирует надтекст ряда известных пушкинских произведений, побуждая взглянуть на них по-новому и лучше понять поэта. Способность постичь “внутренний климат” пушкинских текстов, воссоздать “человеческое состояние автора” в момент их написания — вот, видимо, то главное, что добавил от себя к пушкинскому портрету Битов. И может быть, более всего другого в период создания романа интересовал Битова Пушкин как поэт, сохранивший духовную свободу в условиях несвободы. В одной из бесед автор “Пушкинского дома” сказал:

  • “Для меня, как и для многих, какой-то вершиной свободы остается Пушкин. Не потому, что он звал на баррикады, а как раз наоборот. <…> Это другие параметры понимания жизни”
  • Дмитрий Мережковский в книге “Вечные спутники: Пушкин” указывал: “Его не сравнивают ни со Львом Толстым, ни с Достоевским: ведь те — пророки, ученики или хотят быть ученикими, а Пушкин только поэт, только художник” 287, с. 5. Пушкин, убежден Мережковский, “менее всего был рожден политическим борцом и проповедником. Он дорожил свободою, как внутреннею стихиею, необходимой для развития гения” 287, с. 10. Потребность в этой высшей свободе приводит Пушкина к столкновению с русским варварством, что, по Мережковскому, было главной причиной преждевременной гибели поэта.


    Выделение Пушкиным слов “тайная свобода” курсивом содержит указание на цитирование, зашифрованное использование некоего дискурса. Есть основания предполагать, что Пушкин отсылает к Лицейскому Словарю, составленному в 1815—1817 гг. членами созданного в Лицее “тайного общества”, в которое он входил. Составление Словаря, включавшего статью “Свобода”, имело характер конспиративной игры. В переписке члены “святого братства” указывали: “Наш Словарь”. И их “республика”, и свобода были тайными. Позднее на лицейский дискурс наложился декабристский.


    Специальной оговоркой “Блока не понимают!”* Битов предостерегает от упрощенной (сугубо политической, антибольшевистской) трактовки блоковской цитаты, побуждает искать за общепонятным иной, скрытый смысл. Приблизиться к его постижению позволяет “пушкинская” речь Блока “О назначении поэта”, дата написания которой помечена тем же числом, что и дата написания стихотворения: 11 февраля 1921 г.


    В своей речи Блок называет Пушкина сыном и творцом гармонии. Гармония же (согласие мировых сил, порядок мировой жизни) противостоит хаосу (первобытному стихийному безначалию), из которого порождается. Внося гармонию в мир, испытывая ею сердца, поэт оказывается деятельной силой мировой жизни, устроителем духовного космоса — культуры. Это назначение поэта требует самоотверженного служения искусству (священной жертвы Аполлону), а не внешнему миру (от которого бежит призванный Аполлоном).


    Пушкинская тайная свобода, согласно Блоку, — “вовсе не личная только свобода, а гораздо большая” 55, т. 6, с. 166. Она предполагает полное отстранение (освобождение) в акте творчества от внешнего мира и самого себя — “ничтожного”, погружение в бездонные глубины духа (недоступные для государства и общества, созданных цивилизаций), где катятся звуковые волны, которые поэт призван вызволить из родной безначальной стихии, привести в гармонию. Так в духе своей “музыкальной философии” интерпретирует Блок стихотворения Пушкина “Поэт и толпа”, “Поэт”, “Из Пиндемонти”, “К Н. Я. Плюсковой”, “Пора, мой друг, пора”, цитируемые в его “пушкинской речи”.


    Страницы: 1 2


    1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
    © 2000–2017 "Литература"