Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Пушкинский индивидуальность по Абраму Терцу

19.05.2010

Безусловный и неоспоримый пушкинский авторитет ни на кого не давит. И от бесчисленных анекдотов не тускнеет. И дело здесь не только в поэте, но и в человеке, настаивает автор “Прогулок”. Пушкин, по Абраму Терцу, обозначил собой не только появление русской литературы мирового уровня, но и — что не менее важно — рождение в России индивидуальности (своего лица) как фактора, получившего общественный резонанс. Пушкин показал, что “человеком просто” (частным лицом) быть не стыдно, повышал статус личности в государстве.


Чувствуется, что пушкинская индивидуальность чрезвычайно импонирует автору “Прогулок”, хотя он вовсе не обходит и такие стороны его характера, говорить о которых пушкинистика избегала. В свободной эссеистической манере, как бы небрежными метафорическими мазками, стремясь в самом стиле передать исходящее от Пушкина ощущение легкости, раскованности, непринужденности, веселой бесцеремонности, естественной интимности, повышенной эмоциональности, артистизма, Абрам Терц набрасывает его динамический психологический портрет. Писатель сгущает разбросанное по разным пушкинским произведениям и воспоминаниям о нем и соответствующее его собственному видению поэта, хочет уловить сам дух, излучаемый личностью Пушкина (поэтической и человеческой). Избегая слащавости, он, однако, не отказывается и от остранения, юмористически заостряющего те или иные черты личности и поэзии Пушкина. Начав как будто серьезно, Абрам Терц продолжает в шутливой, эксцентрической манере, и наоборот: “До Пушкина почти не было легких стихов. Ну — Батюшков. Ну — Жуковский. И то спотыкаемся. И вдруг, откуда ни возьмись, ни с чем, ни с кем не сравнимые реверансы и повороты, быстрота, натиск, прыгучесть, умение гарцевать, галопировать, брать препятствия, делать шпагат и то стягивать, то растягивать стих. <…> Но прежде чем так плясать, Пушкин должен был пройти лицейскую подготовку — приучиться к развязности, развить гибкость в речах заведомо несерьезных, ни к чему не обязывающих и занимательных главным образом непринужденностью тона, с какою вьется беседа вокруг предметов ничтожных, бессодержательных” (№ 7, с. 157-158).


Вольность, раскованность, раскрепощенность Пушкина — один из сквозных, многообразно варьируемых мотивов книги Терца. В лице Пушкина писатель поэтизирует свободного человека, свободного художника, прокладывавшего дорогу к обретению русской литературой духовной автономии, независимости не только от государства и навязываемой им идеологии, но и от любых требований подчинения эстетического внеэстетическому, отстаивавшего самоценность и самостоятельность искусства слова.


Действительно свободное искусство, имеющее целью самое себя, и характеризуется в “Прогулках” крамольным понятием-жупелом чистое искусство. Это понятие, вовсе не тождественное понятию “эстетизм”, получает новое, расширительное значение. В нем сквозит вызов  литературоведческой науке (в которой теория “чистого искусства” осуждалась), декларируется разрыв с нею и со всей той идеологией, от имени которой официальная наука оценивала литературу. В нем акцентируется идея чистоты (на особую семантически-метафорическую роль которой в творчестве Абрама Терца обратил внимание Е. Голлербах) — идея незапятнанности, незахватанности грязными руками. И олицетворением чистого искусства Абрам Терц делает не А. Майкова, не А. Фета, а Пушкина — с универсальным характером его гениального дарования, рассматривая, таким образом, чистое искусство как высшую форму художественного творчества*. Оно может вбирать в себя все, не изменяя богу Аполлону ни в чем.


Чистое искусство, пишет автор “Прогулок” — “не доктрина, придуманная Пушкиным для облегчения жизни, не сумма взглядов, не плод многолетних исканий, но рождающаяся в груди непреднамеренно и бесцельно, как любовь, как религиозное чувство, не поддающаяся контролю и принуждению — сила. Ее он не вывел умом, но заметил в опыте, который и преподносится им как не зависящее ни от кого, даже от воли автора, свободное излияние.


Категории Пользы, требованию партийности искусства автор “Прогулок”, берущий себе в сподвижники Пушкина, противопоставляет категорию игры, понимаемой в духе культурфилософской концепции Ф. Ницше — Й. Хейзинга как свободная активность, имеющая цель в себе. Игра в системе используемых Абрамом Терцем эстетических координат — синоним жизни-творчества, включающей в себя и творчество в собственном смысле слова, а писатель — артист в том высоком метафорическом значении, каким наделил это слово Словно комментируя стихотворение Пушкина, Ницше пишет: “Предположим, во все времена польза почиталась как высшее божество. Откуда же тогда на свете взялась поэзия? Эта ритмизация речи, которая скорее мешает ее однозначному пониманию, нежели проясняет ее, и которая, несмотря на это, как будто в насмешку над всякой полезной целесообразностью, расцвела пышным цветом по всей земле и процветает по сей день! Своей бурной красотой поэзия опровергает вас, господа утилитаристы! Стремление в один прекрасный день избавиться от пользы — именно это возвысило человека, именно это пробудило в нем вдохновенное чувство нравственного, чувство прекрасного!” 302, с. 337—338. И далее немецкий мыслитель доказывает противоположное — “пользу” поэзии.


В следующем своем произведении — “В тени Гоголя” (1970—1973) Абрам Терц на примере поздних Гоголя, Л. Толстого, Маяковского показывает, чём в крайних своих выражениях завершалась борьба с эстетикой под знаменем той или иной общественной “пользы”: отходом от искусства, гибелью художника (полной или частичной). Ницше: художник, автор своей жизни*. “Великое, священное слово. В артисте — красота, сошедшая на землю осветить наши тоскующие пути. Красота игры, божественная сладость отрыва от всего полезного и утилитарного, святая незаинтересованность наслаждения в океане Жизни…” 278.


Суждение о том, что в литературе XIX в. Пушкин остается ребенком**, который сразу и младше, и старше всех, также впрямую перекликается с представлением Ницше о трех превращениях духа, необходимых для творчества: дух становится верблюдом, верблюд — львом, лев — ребенком. Дитя, по Ницше, “есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения” 305, с. 24; это высшая ступень развития творческого духа, созревшего “для игры созидания” 305, с. 24***. На всем протяжении книги акцентируется игровое, творчески-художественное начало жизни и поэзии Пушкина, причем писатель не отказывается от шутливого пародирования, долженствующего отделить условное от реального. И в этом он во многом идет от Пушкина, который, по наблюдениям Абрама Терца, наполовину пародиен.


Философия жизни-игры раскрывается посредством переведения отвлеченных понятий в план конкретно-предметный. Чаще всего Терц прибегает к приему “театрализации”. Например, он побуждает героя — Пушкина — как бы разыгрывать свои тексты и то, что за ними стоит:


“… Пушкин бросает фразу, решительность которой вас озадачивает: “Отечество почти я ненавидел” (?!). Не пугайтесь: следует — ап! — и честь Отечества восстановлена:


* См., например: “Только приняв эту веру в силу актерского искусства — артистическую веру, если угодно, — греки сумели постепенно, шаг за шагом дойти до высот удивительного и, в сущности, неповторимого перевоплощения: они действительно стали истинными актерами; и как актеры, они очаровали и покорили мир.


Страницы: 1 2


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"