Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Анализ рассказов Шукшина из сборника «Характеры»

25.04.2010

Во всех случаях такого слишком «проницательного» (а на самом деле сугубо произвольного) прочтения, я думаю, проявляется одна характерная и достаточно устойчивая наша литературно-критическая привычка — исходить в определении идеи рассматриваемого произведения не из объективно наличествующего замысла писателя, а из какой-либо априорно постулируемой схемы, которую мы затем и стремимся подтвердить выборочным анализом. Скажем, нужно было подтвердить мысль о том, что Шукшин — проповедник «нравственного превосходства деревни», — вырывали фразы вроде «Я вас всех ненавижу, гадов!»; нужно было доказать, что герои Шукшина «погружены в беспощадную материальность интересов», — цитировалось; «Эх, ма… Што ведь обидно-то… кому дак все в жизни: и образование, и оклад дармовой…» или: «Сидят, курва, чужие деньги считают» — пу, и так далее.


Есть, однако, и еще один вид анализа, па первый взгляд как будто прямо противоположный первому, но па самом деле совершенно ему тождественный, поскольку выявление объективного писательского замысла обеспечивается им ничуть пе в большей — а, быть может, даже и в меньшей — мере, чем первым. Я имею в виду тот случай, когда критик анализирует какой-либо образ, как бы абстрагируясь от тех совершенно конкретных связей, в которых этот образ существует и проявляется в самом сюжете произведения. Иначе говоря, образ берется пе как факт данного произведения, «профилированный» самим сюжетом, а как некая самодовлеющая данность, содержание и связи которой с действительностью критик прослеживает уже сам безотносительно к тому, как все это понимает писатель. Само собой разумеется, что критик в этом случае не только не имеет ничего общего с замыслом писателя, но подчас и прямо ему противоречит. Отчасти мы уже убедились в этом на примере рассказов «Ванька Тепляшин» и «Кляуза». Но еще более разительный пример — как анализируется иногда рассказ «Срезал».


Когда Шукшина спросили, какой рассказ из сборника «Характеры» он считает лучшим, он, чуть подумав, ответил: «Ну, мне вот представляется… первый же рассказ, „Срезал” называется».


Рассказ действительно уникальный. По новизне проблемы. По остроте ее разработки. По обширности и глубине подтекста. Ну, и по мастерству, разумеется.


Глеб Капустин — своего рода «деревенский интеллектуал». Во всяком случае, такая у него репутация среди односельчан, которые привыкли к тому, что когда в деревню приезжал кто-нибудь из их знатных земляков и когда в избу к нему «набивался вечером народ — слушали какие-нибудь дивные истории или сами рассказывали про себя, если земляк интересовался, — тогда-то Глеб Капустин приходил и срезал гостя», то есть подлавливал его на каком-нибудь пустяке и ставил в неловкое положение. Так однажды он «срезал» полковника, перепутавшего фамилии Ростопчина и Распутина, и мужики долго потом повторяли его «крылатую» фразу: «Спокойствие, спокойствие, товарищ   полковник, мы же не в Филях».


С первых же слов диспута, в который он втягивает простодушного и ничего не подозревающего кандидата наук Журавлева, однако, выясняется, что Глеб Капустин — типичный демагог, непроходимо невежественный, да к тому же еще и озлобленный. Потому что движет им не просто желание показать себя умным перед приезжими людьми, а прежде всего стремление унизить их, опозорить во что бы то ни стало.


Сама по себе его демагогия не представляет большого интереса. Необычна она разве что по своей живописно-чудовищной неуклюжести и беспардонности. Зато несомненный интерес представляет характер п, так сказать, социально-историческая природа его психологик. Сам Шукшин определял это так: «Человек при дележе социальных богатств решил, что он обойден, и принялся мстить, положим, ученым.  Ибо свои демагогические речи Глеб потому и произносит столь самоуверенно, что он все еще продолжает ощущать себя именно в положении представителя «народа», «хозяина страны, труженика». И он, надо отдать ему должное, весьма искусно использует преимущества своего положения: при «наступлении» подавляет бедного кандидата авторитетом «народа» («Мы тут тоже немножко… „микитим”. И газеты тоже читаем, и книги, случается, почитываем…»; «Так что когда уж выезжаете в этот самый народ, то будьте немного собранней. Подготовленней, что ли»), при «обороне»—юродствует: «Мы не мыслители, у нас зарплата не та»; «Мы, провинциалы…». В любом случае он — представитель народа, и за любой поворот разговора всю ответственность несет, таким образом, «далекий от парода» кандидат Журавлев. Глеб уверен, что совершенно так же смотрят на дело и мужики, и надо сказать, что это-то, собственно, и настораживает нас более всего — реакция мужиков. Дело даже не в том, что все они еще более невежественны, чем Глеб, поскольку даже та околесица, которую несет Глеб, для них — предел учености. Поражает другое — их заведомая предубежденность против Глебовых «жертв» (кем бы они ни были), не-рассуждающая готовность внимать лишь его «доводам». Разумных и ясных слов кандидата они не понимают, как и Глебовой абракадабры и вообще всего того, о чем идет спор. Понимают же они вот что: раз кандидат смущается, раз он не может привести ни одного из тех плакатно-хлестких доказательств, на которые столь горазд Глеб, стало быть, ему «нечем крыть»; Глеб же на каждом шагу употребляет такие привычные, такие понятные выражения, как-то: «Только, может быть, мы сперва научимся хотя бы газеты читать?», «Можно ведь сто раз повторять слово „мед”, но от этого во рту не станет сладко»,  «Почаще  спускайтесь на  землю.  Ей-богу, в этом есть разумное начало» и т. д. Каким образом связаны и связаны ли вообще эти прописные истины с самим существом Глебовой ахинеи — мужикам нет дела. Но раз Глеб способен именно к ним свести каждый свой «тезис» (каким бы нелепым он ни был по существу), раз он умеет придать им наступательное звучание, значит, рассуждают мужики, он прав.

  • «— Оттянул он его! Дошлый, собака. Откуда он про Луну-то все знает?
  • —        Срезал.
  • —        Срезал… Откуда что берется!
  • И мужики изумленно качали головами.
  • —        Дошлый, собака. Причесал Константина Иваныча… Как миленького причесал! А эта-то, Валя-то, даже рта не открыла.
  • —        А что тут скажешь? Тут ничего не скажешь. Он, Костя-то, мог, конечно, сказать… А тот ему на одно слово — пять».
  • Вот это-то и есть самое печальное — убежденность, что прав всегда тот, кто может сказать «на одно слово — пять». И что проку в том, что «в голосе мужиков слышалось даже как бы сочувствие» кандидату и что в глубине души они вроде бы даже недолюбливают Глеба, ибо «Глеб — жесток, а жестокость никто, никогда, нигде не любил еще». Ведь Глеб-то «их по-прежнему неизменно удивлял. Восхищал даже». А это значит, что они и завтра с удовольствием пойдут послушать, как Глеб будет «срезать» очередного «знатного земляка» и примут пускай и не вполне осознанное, но все же достаточно заинтересованное участие в унижении человека.


    Но важно в конце концов не ото. Важно то, ради чего Вл. Коробов производит это насильственное объединение. Ему необходимо доказать, что ожесточенность Глеба Капустина объясняется не личными его свойствами, а тем, что в свое время он, вероятно, сам был обижен людьми типа… ну, в общем, «зазнайками» и с тех пор затаил обиду па правого и на виноватого. «Были, видимо, в деревне Новой до этого визитеры, которые вели себя высокомерие, относились к окружающим с пренебрежением. Сами того не замечая, они противопоставляли себя сельским жителям, чрезмерно выпятили свое „я”, чем глубоко оскорбили многих своих земляков, их гордость, чувство личного достоинства. Такого рода обида и толкнула Глеба однажды на спор».


    Страницы: 1 2


    1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
    © 2000–2017 "Литература"