Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Характеристика персонажа в Интерпретациях Вадима Линецкого

29.04.2010

Главным средством характеристики персонажа и становится его речь. Автор осуществляет игру с различными стилевыми пластами: старомодно-витиеватым стилем эпохи Просвещения (“почтеннейший Спиридон Ермолаевич”*; “Последующий срам вам, любезный Спиридон Ермолаевич, несколько знаком”, с. 168; «”Лепота!” — молвил я, оглядевшись», с. 174) и официально-деловым и разговорно-просторечным стилями современного русского языка (“В таких действиях закон не усматривает ничего предосудительного”, с. 163; “он и тебя заложил”, с. 174; “на всякий вопрос рапортует положительно” с. 173), прослаивая обороты речи далекого прошлого выражениями, несущими отчетливую печать  действительности, и создавая пародийную версию ответа заплечных дел мастера на “челобитный запрос”. Формулы преувеличенно церемонной старинной вежливости, используемые героем-рассказчиком, чтобы представить себя почтенным, заслуживающим уважения человеком, вопреки его намерениям — по принципу контраста — оттеняют патологическую жестокость палача. “Взаимозаменяемость” лексики минувших веков и XX в. при обозначении однопорядковых явлений позволяет выявить зеркальное подобие костолома эпохи “Слова и Дела” и следователя сталинских времен, пытками выбивающего из арестованного требующиеся показания. Дыба у Вик. Ерофеева становится метафорой судьбы человека, попавшего меж зубьев государственной репрессивной машины.


Герой-рассказчик обосновывает свой садизм “идейно”. Вкрапляя в его речь штампы тоталитарной пропаганды, автор дает их в пародийном виде (“понятие имею, как наши люди кричат на дыбе и как не наши”, с. 170; “доказать преимущество заморской птицы перед нашими воробьями и тем самым умалить нашу гордость”, с. 173). Комедийное впечатление создает и стилистическая несогласованность в “идейно-выдержанных” высказываниях персонажа, свидетельствующая об уровне его культуры (“В таких действиях закон не усматривает ничего предосудительного и потворствует оным в их невинных забавах”, с. 163; “Грудь разрывалась моя от волнения, читая ваш челобитный запрос…”, с. 163). Садистские воздыхания палача пародийно имитируют стиль лириче.ской прозы. Полное несоответствие их умиленного сентиментального тона предмету переживаний — зверской казни ни в чем не повинного человека — позволяет вскрыть извращенный характер реакций героя на мучения и смерть, доставляющие ему наслаждение. И с каким смаком, как бы еще раз переживая оргазм, описывает он всевозможные виды пыток! Да и само письмо для палача — средство продлить испытанное наслаждение хотя бы мысленно, в воспоминаниях. В такой форме проявляет себя зависимость садиста от объекта его садизма. И в то же время письмо — акт нравственного садизма по отношению к отцу замученного, которому откровения палача должны причинять острую боль. Психологическая патология преломляет социальную патологию; они взаимно питают друг друга, образуя чудовищный сплав. Вик. Ерофеев заставляет читателя содрогнуться, десакрализует идеологию, укрепляющую в человеке монстра.


В рассказе “Жизнь с идиотом” писатель изобразил в виде безумного, агрессивного садиста самое советскую власть. Важную роль играет у него натуралистическая эротика, используемая для зримого выражения идеи насилия, растления, извращенности. “Эротика в литературе для меня, — говорит художник, — значима и любопытна только как метафора … Литература есть преображенное слово” [145, с. 141]. Натуралистическая эротика, гротеск, абсурд оборачиваются у Вик. Ерофеева метафорой социального идиотизма, восторжествовавшего в советском обществе. Предельно жестокий режим ставил личность в невыносимую для нее психическую ситуацию, побуждая ощущать свое полное бессилие и ничтожество. Выход из этой ситуации многие находили в моральном мазохизме, отказе от своего “я”, попытке “превратиться в часть большего и сильнейшего целого”, попытке “раствориться во внешней силе и стать ее частицей” [435, с. 135]. Качества морального мазохиста Вик. Ерофеев проясняет посредством метафорического его уподобления сексуальному мазохисту, извлекающему наслаждение из причиняемых ему боли и страданий.


Боль и страдание, как пишет Фромм, — не то, к чему мазохист стремится: “боль и страдание — это цена, он платит ее в неосознанной надежде достичь неосознанную цель” [435, с. 134]. Но несостоятельность средств, используемых для выхода из невыносимой психической ситуации, приводит к фиктивному решению проблемы. Мазохисту, “как поденщику, влезающему в кабалу, приходится платить все больше и больше; и он никогда не получает того, за что заплатил, — внутреннего мира и покоя” [435, с. 134]. Мазохистские узы, как видно из рассказа Вик. Ерофеева, — мнимое средство спасения, только усугубляющее тяжесть положения.


В качестве жертвы власти-садиста представлена в произведении советская интеллигенция, капитулировавшая перед тоталитаризмом, в зависимости от обстоятельств колеблющаяся между моральным мазохизмом и садомазохизмом. Писатель стремится показать анормальность возникшего симбиоза, высмеивает психологию раба садистской “любви”, упоение несвободой, униженностью, претерпеваемым насилием.


И власть, и интеллигенция у Вик. Ерофеева персонифицированы, их взаимоотношения даны как трагифарс, ведущую роль играет комически-абсурдное. Пародийно-ироническое цитирование делает текст многослойным, отсылает к разнообразным источникам, мысленное обращение к которым позволяет лучше понять многозначное авторское слово.


В заглавии рассказа закодировано название произведения Аку-тагавы Рюноскэ “Жизнь идиота”. Герой Акутагавы — рафинированный интеллигент эпохи модерна, психика которого не выдерживает столкновения с реальной жизнью. Это фигура трагическая. Герой-рассказчик Вик. Ерофеева — тоже интеллигент, психика которого подверглась непосильным испытаниям, но таковы последствия его жизненного выбора, сделавшего его заложником подлинного идиотизма. Он жалок, смешон, воспринимается как пародия на аристократа духа Акутагавы. Классический образец, к которому отсылает заглавие, помогает откорректировать представление о нормальном и анормальном. Само каламбурное созвучие названий настраивает на игру, что не обманывает ожиданий читателя.


Рассказ мог бы иметь и подзаголовок “Записки сумасшедшего”. И воссоздание самого процесса утраты рассудка, и форма исповеди умалишенного, и использование несколько видоизмененной гоголевской цитаты (правда, из “Повести о том, как поссорился Иван Иванович с Иваном Никифоровичем”): “Страшно жить на белом свете, господа!” (с. 7) — указывает на то, что перед нами современная версия “Записок сумасшедшего”. Гоголевский текст как бы включается в текст “Жизни с идиотом”, просвечивает сквозь него. Это дает возможность, в частности, показать “усложнение” сумасшествия, вызванного родственными причинами. Сумасшествие Поприщина, если так можно выразиться, более нормально (традиционно), нежели помешательство на почве помешательства, воссозданное Вик. Ерофеевым.


Страницы: 1 2 3


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"