Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Реализм в творчестве Шукшина

26.04.2010

В принципе, в главном Шукшин, разумеется, прав: всякая экранизация действительно связана с переходом одного вида искусства в другой, равно как и с неизбежными, по-видимому, потерями-приобретениями. Скажем, фильм «Война и мир» безусловно не воспроизводят (да и не претендует на это) знаменитого толстовского романа во всем его философско-художественном богатстве. Зато он предельно объективирует содержание романа, давая ого зрительно-вещественный эквивалент, и в этом его реальное «преимущество» перед романом; не раскрывая процессов, конечными результатами которых являются события и поступки людей, он воплощает сами эти результаты, определенная последовательность которых способна до известной степени воспроизвести и логику процессов.


Такой «перевод» с языка одного вида искусства на язык другого достигает своей цели, понятно, лишь в том случае, если он сделай правильно, то есть если при переводе сохранены в неприкосновенности все идейно значимые моменты литературного источника. Тогда зритель-читатель легко примиряется с тем, что литературный источник воспроизведен па экране «не полностью», вполне довольствуясь теми преимуществами, которые доставляет ему киноперевод.


В фильме же «Позови меня в даль светлую» ни одни из рассказов не остался в неприкосновенности, причем литературное их содержание оказалось куда более значимым, нежели их кипоконтамипация. О превращениях рассказа «Вянет, пропадает» я уже говорил. То же самое можно было бы сказать и о рассказе «Космос, нервная система и шмат сала». В сценарий он вошел в виде проходной мизансцены, в которой его первоначальная, тонко организованная композиция (а стало быть, и идея) просто растворилась, потерялась, а центральный образ  старика Наума Евстигнеевича — напрочь лишился той предельно выверенной характерности, какою он обладал в рассказе. В многолюдном и многособытийном фильме масштаб его становится совершенно иным, образ утрачивает самостоятельность, выбивается из фокуса нашего внимания, интереса, и мы уже не вникаем в пластику его внутреннего движения, в «сюжет» его развития, в котором и заключалось  глубокое очарование рассказа.


Шукшин не поставил фильма, как собирался. При жизни его сценарий даже не был опубликован. И можно лишь гадать, каков получился бы фильм в постановке самого Шукшина да еще с ним самим в главной роли. По вопросы о соотношении литературных источников с их киноитерпретациями все равно возникли бы.


В интереснейшей статье «Средства литературы и средства кино», написанной Шукшиным еще в 1967 году, но опубликованной лишь двенадцать лет спустя, он прямо заявляет: «Грешно мне было бы жаловаться на „киношную” судьбу, но — тут надо преодолеть большую неловкость — рассказы, по которым я поставил оба фильма, — лучше…


Отныне я перестану ставить фильмы по своим рассказам, буду пробовать писать литературу только для кино (когда — для кино). Может быть, когда-нибудь что-нибудь выйдет» . Правда, в сценарии «Позови меня в даль светлую» он, как видим, снова не удержался…


В статье «Средства литературы и средства кино» Шукшин ставит и еще один весьма важный вопрос — о необходимости создания так называемой киполитературы. Справедливо считая, что литература с большим; трудом поддается переводу на киноязык, он мечтает о создании такой литературы, в которой были бы заранее предусмотрены все специфические потребности кино. Однако из системы самой литературы («словесности») эта «вспомогательная» кинолитература все же явно выпадает, поскольку она не считается (сознательно не считается, в интересах кино) с законами литературной прозы, притом что реализуется она в средствах этой самой прозы. Никто не станет сравнивать фильмы Шукшина с его прозой (кроме тех случаев, когда они тематически пересекаются), ибо это разные формы искусства; но так называемые киноповести его будут сравнивать с его прозой обязательно, поскольку то и другое реализуется в материале слова. И тут уж сравнение будет явно в пользу прозы. К чему я это говорю? Да к тому, что литературную прозу Шукшина надо все же отделять от его кинопрозы, от всего того, что Шукшин-писатель делал в «специальных» интересах кино. И если говорить о действительном своеобразии Шукшина-художника, то оно состоит не ц том, что в своей прозе он использовал изобразительные возможности кинематографа, а в том, что в каждой из этих областей он был выдающимся мастером.


В размышлениях Шукшина о судьбах литературы в кино есть и еще один важный момент. Сопостазляя средства литературы и средства кино, Шукшин стремился не только определить их взаимную специфику и разграничить сферы применения тех и других, но и все чаще задумывался о потенциальных возможностях литературы и кинематографа как двух форм искусства. И все решительнее склонялся к признанию преимуществ литературы. Эта мысль достаточно отчетливо прозвучала уже в статье «Средства литературы и средства кино». Еще определеннее Шукшин высказался семь лет спустя в одном из своих последних интервью: «Писательставит фильм! Да это же компромиссе писательским трудом! <…-> И потому я встал перед выбором: кино или литература?»  И еще: «Аудитория кинофильма — миллионы зрителей, а для писателя это — редко достижимая мечта. Но кино — искусство быстро^ точное, а литература — вечное. Нужно выбирать. Ре-ж«сеер или писатель? За свою прежнюю неопределенность теперь придется дорого расплачиваться… И я еще не могу до конца осознать, чем расплачиваться…»  Прирожденный литератор, прозаик, он все прочнее и органичнее утверждался в художественных прин- ^ цгшах, характерных именно для литературы, и все дальше отходил от приемов и средств, которые являются у нее общими с другими видами.


Примечательны в этом смысле некоторые его суждения о сюжете, частично уже приводившиеся мною. Он говорил: «Перескажите сюжет любого романа Досто- ; евского — вам не удастся передать глубину произведения: не в сюжете дело». И несколько дальше: «…сюжет служил Достоевскому только поводом, чтобы начать разговор. Потом повод исчезал, а начинала говорить душа, мудрость, ум, чувство. Вся суть и мудрость его •писаний, она не в сюжете как раз, а в каких-то отвлечениях. Это потом, отбросив все остальное, можно докопаться до сюжета. Но отбросить все остальное — это значит отбросить Достоевского» 2. Можно соглашаться или не- соглашаться с Шукшиным в такой трактовке сюжета. Знаменательнее другое: восставая против «сюжета», Шукшин, в сущности, восстает против всякого рода литературных условностей, весьма определенно заявляя, что литературная форма зависит прежде всего от индивидуальности писателя. В таком понимании литературы он близок ко многим нашим классикам. Например, к Л. Толстому, который говорил: «Что такое «Война и мир»? Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника <…> История русской литературы со времени Пушкина не только представляет много примеров такого отступления от европейской формы, но не дает даже ни одного примера противного. Начиная от «Мертвых душ» Гоголя и до «Мертвого дома» Достоевского в новом периоде русской литературы нет ни одного художественного прозаического произведения которое бы вполне укладывалось в форму романа, поэмы или повести».



1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"