Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Сценарий фильма Шукшина «Позови меня в даль светлую»

26.04.2010

Но вот в сценарии «Позови меня в даль светлую» (а затем и в фильме, поставленном по этому сценарию С. Любшиным») объединение «под одной крышей» нескольких шукшинских рассказов осуществляется, на мой взгляд, уже не столь безболезненно. Опять-таки следует оговориться, что в глазах тех, кто не читал шукшинских рассказов, использованных в сценарии, фильм, вполне возможно, будет выглядеть художественно убедительным и органичным. Нас же интересует как раз «средний случай», то есть тот самый, когда зритель смотрит фильм, уже будучи знаком с рассказами «Вянет, пропадает», «Космос, нервная система и шмат сала» и «Племянник главбуха».


Каждый из этих рассказов (особенно первые два) был в свое время очень точно «рассчитан» Шукшиным, тонко организован и заключал в себе глубокий прав- стнепно-психологический подтекст. Какой повествовательный простор, какая поистине неисчерпаемая сложность человеческих взаимоотношений, помыслов, чувств, мыслимых, но конкретно не обозначаемых писателем, раскрывается, например, в рассказе «Вянет, пропадает»! Какая пластика художественной мысли!


Живут на свете мать и сын. Рано овдовевшая женщина, радо осиротевший мальчишка. Трудно живут — это видно по всему, особенно по какой-то суетливой смиренности, с которой мать, наверно, уже давно привыкла относиться ко всему — и к своей бедности, и к преуспевающим в жизни людям. И вот рядом дядя Володя — самодовольный, сытый обыватель, достигший, по его собственному, разумению, в жизни всего и оттого преисполнепный этакого тупого эгоистического благодушия. Но в этом еще не весь дядя Володя. Есть в нем, несомненно, нечто такое, что делает эту фигуру не только отталкивающей, но и в определенном смысле зловеще-типичной. Что же это такое? Что имеппо оскорбляет нас в нем каким-то особенным, унизительно-горьким образом?


Дядя Володя, по-видимому, довольно частый гость в Славкином доме, настолько частый, что у Славкпной матери зарождается даже расчетливо-робкая надежда, не собирается “ли этот благополучный й уверенно шагающий по жизпи человек посвататься к ней. Не будем спешить осуждать ее за это; отнесемся к пей с тем же «запасом доброты», который обнаруживает в себе и стремится пробудить в нас сам Шукшин. Нам не нужно объяснять, что она во сто крат мудрее, тоньше, духовно возвышеннее, нежели дядя Володя; мы понимаем, что никакой душевной близости между ними пет и быть не может. Но ясно для нас и другое: ее жертвенная готовность принять дядю Володю таким, каков он есть (или же каким он ей пока что представляется), вызвана исключительно заботой о Славке, о том, чтобы в доме был хозяин, мужской глаз, мужская рука. Она видит, не может не видеть, что дядя Володя — в общем-то, конечно, не подарок. Но дело все в том, что видимые его недостатки <ша пока что считает как бы вполне «нормальными», более или менее обычными в деревенском мужике и уж во всяком случае такими, которые она-то с ее неизбывным терпением и всепони-манием, несомненно, сможет перенести ради того, чтобы дом их был нормальным деревенским домом. Отсюда и этот ее приниженный тон в разговоре с дядей Володей, и эта поспешная готовность потакать ему во всех его глупых, покровительственно-развязных рассуждениях.


Дядя Володя пе связывает со своими визитами пикаких определенных планов. Он заходит просто так, просто потому, что привык заходить. И все же… И все же откуда взялась эта привычка? Что тянет самодовольного и благополучного дядю Володю к этим двум неустроенным людям? Одиночество бессемейного человека? Нет. Людям типа дяди Володи это чувство незнакомо. Праздное желание поразвлечься, поиграть со Славкой в шахматы, выпить рюмку водки? Да, есть, наверно, и это. Но главное все же в другом. И чтобы уловить это главное, нужно вслушаться не только в смысл рассуждений дяди Володи, но и в самый их тон, в тот нравственно-эмоциональный подтекст, который чуть внятно в них звучит.

  • «— Все играешь, Славка? — спросил дядя Володя.
  • —        Играет! — встряла мать. — Приходит из школы
  • и начинает — надоело уж… В ушах звенит.
  • Это была несусветная ложь; Славка изумлялся про себя.
  • —        Хорошее дело,— сказал дядя Володя. — В жизни пригодится. Вот пойдешь в армию: все будут строевой шаг отрабатывать, а ты в красном уголке па баяне тренироваться. Очень хорошее дело. Не всем только дается…
  • —        Я говорила с ихним учителем-то: шибко, говорит, способный.
  • Когда говорила?! О боже милостивый!.. Что с ней?
  • —        Талант, говорит.
  • —        Надо, надо. Молодец, Славка».
  • Стремление к самоутверждению свойственно, кат; известно, всем людям. У большинства оно неотделимо от активной деятельности,  от стремления к возможно более полной реализации своих природных способностей. Но есть совершенно особый сорт людей, самоутверждение которых возможно лишь тогда, когда окружающие их люди в той или иной степени несчастны. Иного способа утвердиться в ощущении своей полноценности у таких людей попросту нет. Потому чужая беда для них не просто посторонний факт, но и в некотором роде удостоверение их собственного жизненного успеха, источник самоуважении и душевного равновесия.


    Таков вот и есть дядя Володя. Он видит, как трудно живут Славка с матерью. По-своему он даже сочувствует им, так сказать, «входит в положение». Но сочувствие ото — всего лишь обратная сторона сознания собственного превосходства, лениво-покровительственный жест закосневшего в самодовольстве мещанина. Потому его и тянет к этим людям, что на фоне их скудного существования он получает особую возможность ощутить масштабы своего жизненного успеха. И юн настолько упоен этим ощущением, что не только не испытывает никакой неловкости, как будто естественной для благополучного человека при виде чужого несчастья, но, напротив, с каким-то безотчетным садизмом всячески подчеркивает свое благополучие. Нет, дядя Володя совсем не злой человек. И он, пожалуй, даже удивился бы, если бы ему сказали, что его похвальба перед бедными людьми своими достатками есть, в сущности, глумление над этими людьми. Но в том-то и беда, что удивился бы, то есть обнаружил бы искреннее непонимание того, что в подобных обстоятельствах можно вести себя как-то иначе.


    В сценарий «Позови меня в даль светлую» рассказ «Вянет, пропадает» вошел почти без изменения. Но включенный в сюжетную систему сценария на правах некоего сюжетного «блока», он оказался подчиненным новым идейно-художественным целям и вследствие этого подвергся существеннейшей нравственно-эстетической деформации. Осталась от него лишь внешняя оболочка, фабульный реквизит, новая сюжетная функция которого  оказалась,  надо сказать,  вполне    заурядной.


    Прежде всего произошла резкая смена акцептов. Если в рассказе в центре внимания был дядя Володя, то здесь, в сценарии, на первое место выдвинулся образ матери, причем замысел Шукшина в данном случае свелся к намерению объяснить, почему Груша Весело-ва (так в сценарии зовут мать) не может соединить свою жизнь с дядей Володей. Возникает, таким образом, совершенно иная коллизия: самодовольный, независимый в своем утробном эгоизме дядя Володя здесь, в сценарии, сам оказывается в некоем психологически подчиненном положении — это он должен понравиться Груше, он заинтересован в удачном исходе своего сватовства.


    Страницы: 1 2


    1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
    © 2000–2017 "Литература"