Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Лирика истории (о поэзии О. Мандельштама)

19.06.2011

В письме Мандельштама к Тынянову есть слова: Вот уже четверть века, как я, мешая важное с пустяками, наплываю на русскую поэзию, но вскоре стихи мои сольются с ней, кое-что изменив в ее строении и составе.


Ничего не скажешь все исполнилось, все сбылось. Словно алмаз на стекле, словно резцом по камню мандельштамовское слово преодолело материю времени и стало культурой. О себе Мандельштам говорил так: Мы смысловики. Его стихи плотны и тягучи, и зрение теряет опору среди шальных образов. Хочется читать, а не понимать. Хочется верить в чистоту поэтического мышления и бессмысленность слова.


Золотистого меда струя из бутылки текла


Так тягуче и долго, что молвить хозяйка успела:


Здесь, в печальной Тавриде, куда нас судьба занесла,


Мы совсем не скучаем, и через плечо поглядела.


Всюду Бахуса службы, как будто на свете одни Сторожа и собаки, идешь, никого не заметишь. Как тяжелые бочки, спокойные катятся дни. Далеко в шалаше голоса не поймешь, не ответишь.


Но, прочитав это один, два, три раза, вдруг понимаешь, что тебя обманули. Что все в стихах: и блаженные слова: Ленор, Соломинка, Лигейя, Серафита, и прозрачная весна Петрополя, и голубоглазый пунш зимы, и тысяча бочек остальной манделынтаммовской мишуры все связано и пронизано насквозь мыслями поэта. Просто он так думает. У него так устроена голова. Он такой человек. Он часто бывает оскорбительно культурен. И тогда его стихи приходится читать на русском языке со словарем. Так происходит познание мира. Поэт отворяет окна, и вид из них восхищает. Любой предмет из инвентаря бытия дает ему повод рассуждать, строить бесконечные цепочки ассоциаций. Так Феодосия напоминает ему о Венеции, где поэт, впрочем, никогда не был, ласточка о Психее-жизни, а власть отвратительна, как руки брадобрея.


Мандельштам ощущает и мыслит немыслимое и неощущаемое, а именно единство и плотность мира в его истории. Все досягаемы, все близко, открой душу и протяни руку.


О, если бы вернуть и зрячих пальцев стыд,


И выпуклую радость узнаванья.


Я так боюсь рыданья Аонид,


Тумана, звона и зиянья.


А смертным власть дана любить и узнавать,


Для них и звук в персты прольется,


Но я забыл, что я хочу сказать,


И мысль бесплотная в чертог теней вернется.


Озабоченность Поэта назначением культуры и истории приводит его к мысли о прозрачности их смыслов. Всякое событие, расположенное в истории или культуре, доступно. Мандельштам свободно использует предметы и образы различных эпох и цивилизаций для оформления собственных идей. Иногда ему представляется, что он не волен в своем творчестве, что он поет чужие стихи:


И не одно сокровище, быть может,


Минуя внуков, к правнукам уйдет,


И снова скальд чужую песню сложит


И как свою ее произнесет.


Поэзия Мандельштама напоминает волшебный фонарь, посредством которого оживают, начинают двигаться и дышать образы истории. Он истинный певец цивилизации. Даже природа в его стихах обретает урбанизированные формы, приобретая при этом некое дополнительное, имперское величие:


Природа тот же Рим и отразилась в нем.


Мы видим образы его гражданской мощи


В прозрачном воздухе, как в цирке голубом,


На форуме полей и в колоннаде рощи.


Одно дополняет и оттеняет другое. Природа, растворяясь в истории, создает в ней новые орнаменты и символы. А человек читает их, пролистывает, забывает и вспоминает, играет в них, как ребенок в свои игрушки. Не город Рим живет среди веков, / А место человека во вселенной. Рим для поэта вершина и средоточие цивилизации. Он среда обитания, место и смысл человека. Он один из центральных символов в поэзии Мандельштама. Его черты имеют и Петербург-Петрополь, и Феодосия, и Москва. Он особое состояние души, не сам мир, но только взгляд на него, окрашенный мрачноватыми и величественными тонами. Мандельштам в своей поэзии никогда не опускался до пафоса. Его муза звучит торжественно и чеканно и никогда пафосно. Инстинкт певца не позволял ему сфальшивить ни в одном стихотворении.


Сестры тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы.


Медуница и осы тяжелую розу сосут.


Человек умирает.


Песок остывает согретый,


И вчерашнее солнце на черных носилках несут.


Что действительно отличает Мандельштама от всесветного образа поэта XX века, так это беспримерный подвиг осмысления истории и цивилизации как единого бесконечного, но спрессованного страшным давлением интеллекта, процесса. Поэтому Мандельштама так заманчиво понимать и так трудно толковать. Вот как поясняет это Арсений Тарковский:


Там в стихах пейзажей мало, Только бестолочь вокзала И театра кутерьма, Только люди как попало, Рынок, очередь, тюрьма. Жизнь, должно быть, наболтала, Наплела судьба сама.

Осип Мандельштам вырос и долгие годы жил в Петербурге, но стихов, посвященных этому городу, у него не так много. Однако некоторые из них известны, насколько могут быть известны стихи долго пребывавшего в забвении автора.


Петербург Мандельштама предстает часто со своей внешней стороны, поскольку автору свойственно погружение в архитектурную тематику. У него есть стихотворения, как бы вновь выстраивающие на бумаге известные сооружения: собор Парижской Богоматери и храм Айя-София. Первым архитектурным упоминанием о Петербурге стало небольшое стихотворение о Казанском соборе (соборе-исполине), где мало уделено внимания зодчеству, но зато звучит мысль о благотворности смешения культур (русской и итальянской). Это понятно: Казанский собор очень напоминает римский собор Петра и Павла, а Риму Мандельштам посвятил немалую долю своих творений. Стихотворение о Казанском соборе стало преддверием цикла Петербургские строфы. Название это носит лишь одно стихотворение, но за ним следует ряд безымянных, которые достойны быть объединенными под таким именем.


В Петербургских строфах опять неизменная тематика, связанная с архитектурой. Здесь вокруг образа всем знакомого лаконичного ампира (Над желтизной правительственных зданий…) кристаллизуется социальная архитектура всей России, а сквозь современность просвечивает пушкинская эпоха (чудак Евгений). Такое смешение эпох характеризует мысль Мандельштама о единстве времени внутри культуры. Культура, как известно, была идеалом поэта, его творчество было направлено на возрождение и укрепление культурных традиций.


Затем в сборнике Камень (первом сборнике поэта), составленном в хронологическом порядке, следует еще несколько стихотворений, где в каждой строчке предстает Петербург, неизменный, такой же, каким был до Мандельштама и остался после него: Петра созданье, Медный всадник и гранит…, …ветер западный с Невы. Нева, видимо, была особенно дорога сердцу поэта или крепче всего связана с образом самого города. В любом случае она не раз упоминается в белее поздних произведениях, в отличие от архитектурных сооружений, им поэт посвящал не более чем по одному стихотворению.


Для Мандельштама очень характерно стихотворение Адмиралтейство. Здесь звучит акмеистическая формула: …красота не прихоть полубога, а хищный глазомер простого столяра. Явная параллель с поэтом, который из слов-камней создает свою лирику. Эта идея звучит на протяжении всего раннего периода творчества поэта. Что касается непосредственно Адмиралтейства, то в четырех строфах автор сумел вполне реалистично воссоздать облик здания, и этоудивительно при том небогатом наборе слов и образов, который он использовал. Интересен замысел стихотворения: преодоление времени переходит в преодоление пространства, раскрываются три измерения, открывается пятая стихия, не космическая, а рукотворная красота. При чтении возникают невольные ассоциации с Пушкиным (Люблю тебя, Петра творенье…), что ни в коем случае не лишает стихотворение Мандельштама самобытности.


Страницы: 1 2


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"