Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Последний год Есенина

20.04.2010

В. Чернявский вспоминал о том, как Есенин в 1923-1924 годах где попало, в любом застолье “говорил о том, что все, во что он верил, идет на убыль, что его . “есенинская” революция еще не пришла, что он совсем один… …В этом потоке жалоб и требований был и невероятный национализм”, и желание драться… С кем? Едва ли он мог на это ответить, и никто его не спрашивал”… Обратим внимание на слово “национализм” и на то, что А. Ганин в своих тезисах объявляет себя и своих товарищей русскими националистами, восставшими против засилья коммунистической власти.


 Но как продолжает Чернявский свои воспоминания, чрезвычайно важно: “То, что он говорил мне, слышали, вероятно, многие, как на этот раз слышал я и молчавший в кресле его приятель. Это, видимо, и было то, что прощали одному Есенину и чувствовалось, что он давно перегорает в этой тягостной свободе выпадов и порывов, что на него и теперь смотрят с улыбкой, не карая, щадя его, как больного.” Какое красноречивое признание того, что “национализм” и скорее всего Страсти по “еврейскому вопросу” общество прощало одному Есенину, “не карая его”, делая для него, в силу его популярности, до поры до времени исключение. Ганину и его друзьям власть этого не “простила” и “покарала” их… Приехав в марте 1925 года, когда над Ганиным и его товарищами шло следствие и, несомненно, в первые же дни узнав об этом, Есенин заметался… Об аресте целой группы знакомых людей – художников Чекрыгиных и актера Бориса Глубоковского он знал лично – ему, конечно же, рассказали сразу либо в комнатке на Никитской, либо в “Стойле Пегаса”. Только из официальной прессы невозможно было ничего узнать. Она, в отличие от “дела четырех поэтов”, специально раздутого ею, о “фашистском заговоре” Ганина не напечатала. Не выгодно было признавать, что на седьмом году советской власти в столице возникла антисоветская группа заговорщиков, не дворян   не церковников не бывших офицеров, а молодых людей из самого что ни на есть простого народа, вчерашних крестьян. Эти люди просто исчезли из жизни, и о реакции общества на исчезновение не осталось никаких свидетельств. Никто не знал, что произошло. Процесс, следствие, приговор, исполнение приговора – все было сделано тайно. Как на все случившееся реагировал Есенин, до последнего времени не было известно.


В марте-месяце (ранее это было невозможно – Сергей еще был на Кавказе) Есенина вызывали в ЧК. Как раз в период его знакомства с Толстой, жениховства, смотрин, разрыва с Бениславской. Видимо, предчувствуя скорую развязку трагедии и, может быть, узнав в ЧК о деле Ганина гораздо больше того, чем он рассказал Мансурову, Есенин прибег к испытанному не раз приему: дело – не шуточное, гораздо более серьезное, нежели все прежние, в которых он был замешан, так что надо бежать, пока не поздно, скрыться, исчезнуть из Москвы. А то и его загребут под горячую руку…


Видимо, поэтому 27 марта, за три дня до расстрела Ганина, неожиданно для всех знакомых, предвкушавших развитие его романа с Софьей Толстой сел в поезд Москва-Баку. Скорее под надежное покровительство Кирова! В Баку он прибыл 30 марта и сразу же, на всякий случай не останавливаясь в гостинице, поселился у Чагина. Не следует думать, что Есенин, отшатнувшийся от троцкистско-партийной элиты, приблизился к сталинскому окружению после гипотетического свидания со Сталиным и наладившихся связей с Фрунзе, а также будущим вторым лицом в партии Сергеем Мироновичем Кировым. Вполне возможно, что жизнь Есенина в Баку под покровительством Кирова и Чагина была для поэта непростой и, что он чувствовал обволакивающие его путы дружеского партийного диктата. А ведь он, Есенин, не раз пытался не прямо в лоб, а бережно, не обижая самолюбия, объяснить Петру Чагину, что никому не следует распоряжаться его талантом.   Хотя бы потому, что даже сам Есенин им не распоряжается, наоборот, его талант властвует над ним. Желая объяснить эту истину Чагину, он как-то показал на ржавый желоб в саду чагинской загородной дачи: “Видишь тот ржавый желоб? Я такой же, как он, но из меня течет чистый кастальский источник поэзии…” По глазам увидел – ничего не поняли. Показательно письмо Чагина Есенину с добрыми партийными пожеланиями, как и о чем следует ему писать: “Дружище Сергей” крепись и дальше. Что пишешь? “Персидские мотивы” продолжай, не вредно, но работай над ними поаккуратней, тут неряшливость меньше всего уместна. Вспомни уклон в гражданственность, тряхни стариной. Очень неплохо было бы, чтобы соорудить что-нибудь в честь урожая, не браваду и не державинскую оду, а вещь, понимаешь”. В этом письме все – от первой до последней строчки – вызвало у Есенина отвращение: и снисходительное отношение власть имущих (“Персидские мотивы” продолжать не вредно”), и боярско-партийное убеждение, что можно указывать поэту, что есть “аккуратность”, что есть “неряшливость”. Петр Чагин фактически пытается учить Есенина, “как писать стихи”. Но уж, конечно, о чем писать – здесь у Чагина нет никаких сомнений, он-то знает: надо “соорудить” (стиль-то каков!) что-нибудь “в честь урожая”. Чагин уверен, что это должна быть не “бравада”, не “державинская ода”, а нечто наивысшее- “вещь”, и как равный к равному, чуть ли не как “поэт к поэту”, обращается к Есенину: “ну ты же понимаешь”… Перед нами почти разговор Моцарта и Сальери. И в роли Моцарта выступает Чагин: “Мы с тобой, в отличие от непосвященных, от черни, ведь все понимаем”. И это писал один из самых образованных партийных чиновников, один из тех, кто искренне любил Есенина. Что уж говорить о других!


Все исследователи жизни Есенина восхищаются Кировым, который после тою, как Есенин на даче в Мардакянах читал партийной верхушке Азербайджана “Персидские мотивы”, сказал с упреком Петру Чагину:


- Почему ты до сих пор не создал Есенину иллюзию Персии в Баку? Смотри, как он написал, как будто был в Персии. В Персию мы не пустили его, учитывая опасности, которые его могут подстеречь, и боясь за его жизнь. Но ведь тебе же поручили создать ему иллюзию Персии в Баку. Так создай! Чего не хватит – довообразит. Он же поэт, да какой!


Да, Киров относится к Есенину, конечно же, лучше, нежели Бухарин   Троцкий или Луначарский. Но даже в этих его благожелательных словах сколько бесцеремонного сознания своего могущества, своей спесивой непогрешимости, уверенности в том, что он-то, Киров, знает, что Есенину нужно, гораздо лучше, нежели сам Есенин. Вроде бы комплимент сказал: “Он же поэт, да какой!”. А одновременно – партийное высокомерие, хамство сильного мира сего: ну что, что не пустили в Персию! Он же довообразит, у него же профессия такая -”довоображать”. Кому-кому, а уж Кирову, бывшему уездному газетчику, можно сказать, Литератору, это известно лучше, нежели кому другому.


Затравленный, обложенный уголовными делами, истерзанный партийной прессой после “дела четырех поэтов”, не раз уже побывавший в ЧК, Есенин спасается в Баку, а Киров как будто ничего не знает об этой травле, об этих реальных опасностях, об уголовном преследовании… Палец о палец не ударит, чтобы оберечь Есенина от травли, подстерегающей поэта в России, и несет какую-то околесицу о том, что жизнь Есенина может   быть в опасности, если он поедет в Персию. Поэт здесь, у себя на родине   живет “как иностранец”, как “пасынок”, как изгой. За его друзьями идет политически-уголовная охота, Ганин со своими соратниками уже расстрелян, а самодовольный Киров думает, что в России у Есенина все в порядке…


Ответить на второй вопрос: “Как и при каких конкретных обстоятельствах происходило убийство?” в наши дни, увы, невозможно, нам посильны только гипотезы. Предположить можно следующее развитие драматических событий.


Страницы: 1 2 3


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"