Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Последние годы жизни Чехова

14.02.2010

Последние годы жизни Чехова были скрашены дружбой с Толстым. Лев Николаевич заметил «свободный талант» Чехова еще в начале 90-х годов и сам искал знакомства с молодым писателем. В 1893 году Толстой разыскивал его по старым адресам в Москве, не зная, что Чехов переселился в Мелихово.


Долгое время Антон Павлович, казалось, избегал личного знакомства с Толстым. Только в августе 1895 года в Ясной Поляне Чехов впервые встретился с Толстым.


«Я прожил у него 2-е суток,— писал Антон Павлович,— я чувствовал себя легко, дома, и разговоры наши с Львом Николаевичем били легки». В 1901 году, узнав о болезни Толстого, Чехов сильно встревожился: «Я боюсь смерти Толстого. Во-первых, я ни одного человека не любил так, как его. Во-вторых когда в литературе есть Толстой, то легко и приятно быть, литератором, даже сознавать, что ничего не сделал и не сделаешь, не так страшно, так как Толстой делает за всех». Врачи отправили Толстого в Крым. Он жил неподалеку от Ялты, в Гаспре. Это дало возможность писателям часто видеться друг с другом. К каждой встрече с Толстым Антон Павлович готовился с радостным волнением.   «Серьезно, я его  боюсь», — говорил он со смехом, как бы радуясь этой боязни, — вспоминал Бунин. — И однажды чуть не час решал, в каких брюках поехать к Толстому, Сбросив пенсне, помолодев, и путая по своему обыкновению шутку с тем серьезным, что было в душе, все выходил из спальни, то в одних, то в других штанах. — «Нет, эти неприлично узки, — говорил он. — Подумает, щелкопер».— И шел надевать другие и опять выходил из спальни, смеясь: «А эти шириной с Черное море. Подумает: нахал!»


Любовь Антона Павловича к Толстому никогда не превращалась в слепое поклонение. Когда Лев Николаевич начинал говорить о религии, Чехов не соглашался спокойно и твердо. С грустной улыбкой смотрел он своими близорукими глазами на этого сложного, противоречивого человека, который, проповедуя непротивление злу и евангельскую кротость, гневно восставал в своих произведениях против самодержавия и церкви.


В отношении Толстого к Чехову были и восхищение художника и человеческая нежность. «Ах, какой милый человек», — повторял он, когда речь заходила ой Антоне Павловиче. Толстой считал, что Чехов пишет лучше всех русских писателей и, отбросив ложную скромность, добавлял: «Даже лучше меня. Никогда у него нет лишних подробностей — каждая или нужна или прекрасна». Жалуясь как-то, что современная русская литература кажется ему какой-то нерусской, Толстой сказал, обращаясь к Чехову: «Вот вы… вы русский! Да, очень, очень русский».


Одного Толстой не принимал совершенно — чеховской драматургии. Писатель П. Гнедич приводит в своих  воспоминаниях  такой  разговор  с  Чеховым: «Вы знаете, он (Толстой. — Т. С.) не любит моих пьес, уверяет, что я не драматург! Только одно утешение у меня и есть…

  • —        Какое?
  • —        Он мне сказал: «Вы знаете, я терпеть не могу Шекспира, но ваши пьесы еще хуже».
  • И сдержанный, спокойный Антон Павлович откидывает назад голову и смеется так, что пенсне падает у него с носа»,
  • Пишу, пишу — отвечал Чехов осенью 1903 года на вопросы ялтинских знакомых о его здоровье. Вид у него был сияющий, праздничный. Слово «пишу> выражало для Чехова главное: «Я еще нужен, я жив!»
  • «Вишневый сад» — последнее про наведение Чехова — было светлым: прощанием писателя с жизнью. Чехов писал его, превозмогая страшную слабость. На краю могилы Антон Павлович приветствовал новую жизнь, «Вся Россия наш сад.» — в этих словах выразилась сила любви писателя к своей стране, они стали его заветом  грядущим   поколениям.


    Премьера «Вишневого сада» совпала с пребыванием Антона Павловича в Москве. Приближалось 25-летие литературной деятельности Чехова. Театр готовился к чествованию писателя. Антона Павловича об этом не предупредили, зная его нелюбовь ко всякой торжественности. И для публики и для писателя юбилей был неожиданностью.

  • «Когда после третьего акта, — вспоминал Станиславский,— он, мертвенно бледный и худой, стоял на авансцене, не мог унять кашля, пока его приветствовали с адресами и подарками, у нас болезненно сжалось сердце. Из зрительного зала ему крикнули, чтобы он сел. Но Чехов нахмурился и простоял все длинное, тягучее торжество юбилея. Но и тут он не удержался ог улыбки. Один из литераторов начал свои» речь почти темя же словами, какими Гаев приветствует старый шкаф в третьем акте: «Дорогой и уважаемый… вместо слова «шкаф» литератор вставил имя Антона Павловича, приветствую Вас…» и т. д.
  • Антон Павлович покосился на меня — исполнителя роли Гаева, и коварная улыбка пробежала по его губам».
  • До конца жизни сохранил Антон Павлович любовь к шутке и способность  смеяться до слез.


    «Нельзя же, послушайте, подносить писателю серебряное перо и чернильницу,—говорил Антон Павлович после своего юбилея Станиславскому.

  • —        А что же нужно  подносить?
  • —        Клистирную  трубку.  Я же  доктор,   послушайте.
  • Или носки. Моя жена за мной не смотрит. Она актриса. Я же в рваных носках хожу. «Послушай, дуся,— говорю я ей, — у меня палец на правой ноге вылезает»—■ «Носи на левой», — говорит. Я же не могу так!—шутил Антон Павлович и снова закатывался веселым смехом».
  • Зиму 1904 года врачи разрешили Чехову провести в Москве. «Он радовался и умилялся на настоящую московскую зиму, — писала Ольга Леонардовна, — радовался, что можно ходить на репетиции, радовался, как ребенок, своей новой шубе и бобровой шапке».


    Антон Павлович задумал новую пьесу. Действие ее должно было происходить на Северном полюсе, который был в то время недоступен. Творческая фантазия Чехова опережала самые смелые замыслы исследователей. Весной здоровье Антона Павловича катастрофически ухудшилось: туберкулез легких осложнился туберкулезом кишок. Врачи решили отправить Чехова на лечение в Германию, в Баденвейлер. Накануне отъезда Антон Павлович велел отправить в таганрогскую библиотеку последнюю партию книг, ответил авторам, приславшим ему на отзыв свои произведения, поручил приятелю похлопотать за бедного студента, который добивался перевода в другой университет.


    Третьего июня Чехов выехал из России. В Баденвейлере, курортном городке, тихом и скучном, Чехов целыми днями лежал в кресле на балкончике своей гостиницы и наблюдал за снующей внизу толпой. Ему не нравилась тишина, не нравилась доносившаяся из парка музыка, вычурные платья женщин. «Ни одной капли таланта ни в чем,— писал он сестре,— ни одной капли вкуса… Наша русская жизнь гораздо талантливей».


    Томительно  тянулись  пустые  дни,  бессонные  ночи. Все мучительней становилось удушье. Но Чехов оставался все тем же: спокойным, немного насмешливым, и


    когда у него хватало сил говорить, он не жаловался, а шутил.

    Страницы: 1 2


    1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
    © 2000–2017 "Литература"