Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Я предпочитаю классику – Джакомо Джойс

2.05.2011

Кто? Бледное лицо в ореоле пахучих мехов. Движения ее застенчивы и нервные. Она смотрит в лорнет.


Так: вдох. Смех. Взлет ресниц.


Паутинный померк, удлиненные изящные буквы, заносчиво и покорны: знатная молодая особа.


Я поднимаюсь на легкой волне ученого языка: Сведенборг, псевдо-Ареопагит, Мигель де Молинос, Иоахим Аббас. Волна отошла. Ее подруга мурчит венско-итальянски. Это культура!


Высокие каблуки стучат голыми каменными лестницами. Холод в замке, задраны кольчуги, толстенные и огромные фонари под извивах башенных ступенек. Быстро стучат каблуки – звонкий и пустой звук.


Форма языка – малым сказать очень много.


Тонкая, спелая: выточенная резцом внутрисемейных браков в оранжерейной тиши своего народа.


Молочный восток над рисовым полем вблизи Верчелли. Опущенные крылья шляпу затинилы лживую улыбку. По ней бегут тени, по лицу, освещенному горячим молочным светом, желтовато-желтые тени на влажном лбу, улыбка в глазах.


Падуя далеко за морем. Покой середины пути, ночь, мрак истории дремлет под луной на Пьяцца дель Ербле. Город спит. В пидворотнях блудники: пять услуг за пять франков. Темная волна чувств, еще, еще, еще.


Глаза мои во тьме не видят ничего, любовь моя. Еще. Не надо больше. Темное любви, темная усталость. Не надо больше. Темнота.


Темнеет. Она идет через площадь. Вечер спустился на шалфейное-зеленые пастбища, молча разливает вечер на росу. Она идет по мамашей, угловатые-грациозная, кобылица ведет кобилятко. Из серых сумерек вытекают тонкие изящные бедра, нежная, гибкая худенькая шея, изящная головка.


Вечер, покой, тайна… Эй! Конюшни! Эй!


Отец с девочками мчатся по склону верхом на санках: султан и его гарем. Низко натянуты шапки, застегнуты куртки, пригрелся на ноге язык сапога, он туго перетянутый накрест шнурком, коротенькая юбочка натянута на круглые колени. Белоснежный вспышка: пушинка, снежинка:


Когда она вновь выйдет на прогулку,


Смогу ли я снова ею любоваться!


Выбегаю из табачной лавки и зову ее. Она останавливается и слушает мои слова об уроках, часы, уроки часа; щеки краснеют. Нет, нет, нет, не бойтесь!


Боже мой! В простейших поступках она не такая, как все. Откуда где? Дочь моя в восторге от учителя английского. Лицо пожилого мужчины, красивое, с длинными белыми бакенбардами, еврейское лицо оборачивается ко мне, когда мы вместе спускаемся по склону. О! Хорошо сказано: вежливость, доброта, любознательность, естественность, старческая немощь, подозрительность, высокомерие, воспитанность, страстность, сочувствие: превосходная смесь. Игнация Лойолы, где же ты?


Сердце устало, оно в тоске. Крестный путь любви?


Тонкие чувственные тайные уста: темнокровни моллюски.


С ночи и непогоды я смотрю туда, на завернутый туманами склон. Свет в спальне. Она собирается в театр.


Призраки в зеркале… Свечи! Свечи!


Моя милая. В полночь, после концерта, поднимаюсь по улице Сен Микеле, нашептывает эти слова. Оставь, Джеймс! Не ты, гуляя дублинским улицам, шептал другое имя?


Она поднимает руки, пытаясь застегнуть сзади черную дымчатый платье. Она не может: нет, не может. Она молча подходит ко мне. Я поднимаю руки для помощи: ее руки падают. Я держу нежный, как паутина, край платья, застегивает его и вижу сквозь разрез черного дымке гибкое тело в оранжевой рубашке. Бретельки скользнули по плечам, рубашка медленно падает: гибкое гладкое голое тело сверкает серебряной чешуей. Рубашка скользнула по серебряных ягодицах… Пальцы холодные, легкие, ласковые…


Прикосновения, прикосновения.


Безумный, беспомощный, слабый вздох. А ты склонись и слушай: голос. Воробей под колесницей Джаггернаута взывает к властелина мира. Прошу тебя, господин Бог, добрый господин Бог! Прощай, большой мир! Поскольку это уже свинство.


Большие банты на изящных бальных туфельках: шпоры изнеженной птицы.


Дама идет быстро, быстро, быстро… Чистый воздух на горной дороге. Пасмурно просыпается Триест: мрачное солнечный свет на беспорядочной тесноте крыш, покрытой коричневой черепицей черепахоподибних; толпы пустых болтунов в ожидании национального освобождения. Красавчик встает с постели жены любовника своей жены; темно-синие свирепые глаза хозяйки сверкают, она суетится, шагает домом со стаканом уксуса в руке… Чистый воздух на горной дороге, топот копыт. Юная наездница. Гедда! Гедда Габлер!


Торговцы раскладывают на своих алтарях юные плоды: зеленовато-желтые лимоны, рубиновые вишни, обесчещены персики с оборванным листьями. Карета проезжает через ряды, спицы колес ослепительно блестят. Дорогу! В карете ее отец со своим сыном. У них совиные глаза и мудрость совиные. Совиные мудрость в глазах, они толкуют свое учение (талмуд).


Она считает, что итальянские джентльмены недаром выгнали Етторио Альбине, критика «Секоло», из партера за то, что тот не встал, когда оркестр заиграл Королевский гимн. Об этом говорил за ужином. Еще бы! Свою страну любишь, когда знаешь, какая это страна! Она слушает: дева весьма умна. Юбку поднят быстрым движением колена, белое кружево, кайма нижней юбки, выглядит выше, чем разрешено, тончайшее паутины чулок. Позвольте?


Тихо награваю, напеваю томную песенку Джона Дауленд. Горечь разлуки: мне также горько расставаться. То время передо мной. Глаза раскрыты из темноты желания, затмевают рассвет, их мерцающий блеск – блеск сточной канавы перед дворцом слюнтяй Джеймса. Вина янтарные, замирают напевы нежных мелодий, гордая пава, покладистые знатные дамы в лоджиях, заманчивые уста, гнилые сифилисни девки, юные жены в объятиях своих соблазнителей, тела, тела.


В пелене сырого весеннего утра плывет слабый запах: анис, влага опилки, горячий хлебный мякиш: и когда я перехожу мост Сен-Мишель, синевато-стальная вешняя вода холодит сердце мое. Она хлопает и ластится к острову, на котором живут люди со времен каменного века. Ржавый мрак в огромном храме с мерзкой лепниной. Холодно, как в то утро: потому что было холодно. Там, на ступеньках главного придела простерты в тихой молитве священнослужители.


Невидимый голос парит, читает нарозспив с Осии. Так говорит Господь: «В скорби своей они с самого утра будут искать Меня и говорить:« Пойдем и возвратимся к Господу »Она стоит у меня бледная и закацубла, спеленали тенями темного, как грех, нефа, тонкий локоть ее возле моей руки. Ее тело еще помнит трепет того сырого, затянутого туманом утра, торопливые факелы, жестокие глаза. Ее душа полна печали, она вздрагивает и вот-вот заплачет. Не рыдай за мной, дочка ершалаимских!


Я растолковываю Шекспира толковому Триеста: Гамлет, говорю я, изысканно вежлив и со знатью, и с простонародьем, был груб только с Полонием. Идеалист, он потерял веру и, возможно, видит в родителях своей возлюбленной лишь ничтожную попытку природы воспроизвести ее образ…


Неужели не замечали?


Они идут по коридору впереди меня, медленно рассыпается узел ее волос. Медленный водопад волос. Она чиста и идет впереди, простая и гордая, вот так она шла у Данте, простая и гордая, незапятнанная кровью и насилием, дочь Ченчи, Беатриче, шла к своей смерти:


Мне


Пояс затяни и завяжи мне волосы


В простой узел…


Горничная говорит, что ее пришлось немедленно отвезти в больницу, бедная, она очень, очень страдала, бедная, где очень серьезно. Я ухожу из ее пустого дома. Слезы подступают к горлу. Нет, этого не может быть, не так сразу, ни слова, ни взгляда… Нет, нет! Мое дурацкое счастье не изменит меня!


Оперировали. Нож хирурга проник в ее внутренности и отшатнулся, оставив свежую рваную рану в ее животе. Я вижу глубокие, темные, страждущие глаза, прекрасные, как глаза антилопы. Страшная рана! Кровожадный бог!


Страницы: 1 2


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"