Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Изложение четвертой главы романа «Собачье сердце»

8.02.2011

На разрисованных райскими цветами тарелках с черною широкой каймою лежала тонкими ломтиками нарезанная семга, маринованные угри. На тяжелой доске кусок сыру в слезах и в серебряной кадушке, обложенной снегом, – икра. Меж тарелками несколько тоненьких рюмочек и три хрустальных графинчика с разноцветными водками. Все эти предметы помещались на маленьком мраморном столике, уютно присоединившемся у громадного резного дуба буфета, изрыгавшего пучки стеклянного и серебряного света. Посреди комнаты – тяжелый, как гробница, стол, накрытый белой скатертью, а на ней два прибора, салфетки, свернутые в виде папских тиар, и три темных бутылки.


Зина внесла серебряное крытое блюдо, в котором что-то ворчало. Запах от блюда шел такой, что рот пса немедленно наполнился жидкой слюной. Сады Семирамиды ! – подумал он и застучал по паркету хвостом, как палкой.


- Сюда их! – хищно скомандовал Филипп Филиппович. – Доктор Борменталь, умоляю вас, оставьте икру в покое. И если хотите послушаться доброго совета, налейте не английской, а обыкновенной русской водки.


Красавец тяпнутый – он был уже без халата, в приличном черном костюме – передернул широкими плечами, вежливо ухмыльнулся и налил прозрачной.


- Ново-благословенная? – осведомился он.


- Бог с вами, голубчик, – отозвался хозяин. – Это спирт. Дарья Петровна сама отлично готовит водку.


- Не скажите, Филипп Филиппович, все утверждают, что очень приличная – тридцать градусов.


- А водка должна быть в 40 градусов, а не в 30, это во-первых, – наставительно перебил Филипп Филиппович. – а во-вторых, – Бог их знает, чего они туда плеснули. Вы можете сказать, что им придет в голову?


- Все, что угодно, – уверенно молвил тяпнутый.


- И я того же мнения, – добавил Филипп Филиппович и вышвырнул одним комком содержимое рюмки себе в горло, – э…м-м… Доктор Борменталь, умоляю вас, мгновенно эту штучку, и если вы скажете, что это плохо, я ваш кровный враг на всю жизнь. От Севильи до Гренады….


Сам он с этими словами подцепил на лапчатую серебряную вилку что-то похожее на маленький темный хлебик. Укушенный последовал его примеру. Глаза Филиппа Филипповича засветились.


- Это плохо? – жуя, спрашивал Филипп Филиппович. – Плохо? Вы ответьте, уважаемый доктор.


- Это бесподобно, – искренно ответил тяпнутый.


- Еще бы… Заметьте, Иван Арнольдович, холодными закусками и супом закусывают только недорезанные большевиками помещики. Мало-мальски уважающий себя человек оперирует закусками горячими. А из горячих московских закусок это – первая. Когда-то их великолепно приготовляли в Славянском Базаре. На, получай.


- Пса в столовой прикармливаете, – раздался женский голос, – а потом его отсюда калачом не выманишь.


- Ничего. Бедняга наголодался, – Филипп Филиппович на конце вилки подал псу закуску, принятую тем с фокусной ловкостью, и вилку с грохотом свалил в полоскательницу.


Засим от тарелок поднимался пахнущий раками пар; пес сидел в тени скатерти с видом часового у порохового склада. А Филипп Филиппович, заложив хвост тугой салфетки за воротничок, проповедовал:


- Еда, Иван Арнольдович, штука хитрая. Есть нужно уметь, и представьте, большинство людей вовсе есть не умеет. Нужно не только знать – что съесть, но и когдаи как! (Филипп Филиппович многозначительно потряс ложкой). – И что при этом говорить – да-с. Если вы заботитесь о своем пищеварении, мой добрый совет – не говорите за обедом о большевизме и о медицине. И, Боже вас сохрани, – не читайте до обеда советских газет!


- Гм… Да ведь других же нет.


- Вот никаких и не читайте. Вы знаете, я произвел 30 наблюдений у себя в клинике. И что же вы думаете? Пациенты, не читающие газет, чувствовали себя превосходно. Те же, которых я специально заставлял читать Правду , – теряли в весе!


- Гм?.. – с интересом отозвался тяпнутый, розовея от супа и вина.


- Мало этого! Пониженные коленные рефлексы, скверный аппетит, угнетенное состояние духа.


- Вот черт!..


- Да-с. Впрочем, что ж это я? Сам же заговорил о медицине. Будемте лучше есть.


Филипп Филиппович, откинувшись, позвонил, и в вишневой портьере появилась Зина. Псу достался бледный и толстый кусок осетрины, которая ему не понравилась, а непосредственно за этим ломоть окровавленного ростбифа. Слопав его, пес вдруг почувствовал, что он хочет спать и больше не может видеть никакой еды. Странное ощущение, – думал он, захлопывая отяжелевшие веки, – глаза бы мои не смотрели ни на какую пищу. А курить после обеда – это глупость .


Столовая наполнилась неприятным синим сигарным дымом. Пес дремал, уложив голову на передние лапы.


- Сен-Жюльен – приличное вино, – сквозь сон слышал пес, – но только ведь теперь же его нету.


Глухой, смягченный потолками и коврами хорал донесся откуда-то сверху и сбоку.


Филипп Филиппович позвонил, и пришла Зина.


- Зинуша, что это такое означает?


- Опять общее собрание сделали, Филипп Филиппович, – ответила


Зина.


- Опять! – горестно воскликнул Филипп Филиппович, – ну, теперь стало быть, пошло! Пропал калабуховский дом! Придется уезжать, но куда, спрашивается? Все будет, как по маслу. Вначале каждый вечер пение, затем в сортирах замерзнут трубы, потом лопнет котел в паровом отоплении и так далее. Крышка Калабухову!


- Убивается Филипп Филиппович, – заметила, улыбаясь, Зина и унесла груду тарелок.


- Да ведь как не убиваться?! – возопил Филипп Филиппович, – ведь это какой дом был! Вы поймите!


- Вы слишком мрачно смотрите на вещи, Филипп Филиппович, – возразил красавец тяпнутый, – они теперь резко изменились.


- Голубчик, вы меня знаете? Не правда ли? Я – человек фактов, человек наблюдения. Я – враг необоснованных гипотез. И это очень хорошо известно не только в России, но и в Европе. Если я что-нибудь говорю, значит, в основе лежит некий факт, из которого я делаю вывод. И вот вам факт: вешалки и калошная стойка в нашем доме.


- Это интересно…


Ерунда – калоши. Не в калошах счастье, – думал пес, – но личность выдающаяся .


- Не угодно ли – калошная стойка. С 1903 года я живу в этом доме. И вот, в течение этого времени до марта 1917 года не было ни одного случая, подчеркиваю красным карандашом – н и о д н о г о!.. чтобы из нашего парадного внизу при общей незапертой двери пропала бы хоть одна пара калош. Заметьте, здесь 12 квартир, у меня прием. В апреле 17-го года в один прекрасный день пропали все калоши, в том числе две пары моих, 3 палки, пальто и самовар у швейцара. И с тех пор калошная стойка прекратила свое существование. Голубчик! Я не говорю уже о паровом отоплении! Не говорю! Пусть: раз социальная революция – не нужно топить. Хотя когда-нибудь, если будет свободное время, я займусь исследованием мозга и докажу, что вся эта социальная кутерьма просто-напросто больной бред…Но я спрашиваю: почему, когда началась вся эта история, все стали ходить в грязных калошах и валенках по мраморной лестнице? Почему калоши нужно до сих пор запирать под замок? И еще приставлять к ним солдата, чтобы кто-либо их не стащил? Почему убрали ковер с парадной лестницы? Разве Карл Маркс запрещает держать на лестнице ковры? Разве где-нибудь у Карла Маркса сказано, что 2-й подъезд Калабуховского дома на Пречистенке следует забить досками и ходить кругом через черный двор? Кому это нужно? Угнетенным неграм? Или португальским рабочим? Почему пролетарий не может оставить свои калоши внизу, а пачкает мрамор?


- Да у него ведь, Филипп Филиппович, и вовсе нет калош… – заикнулся было тяпнутый.


Страницы: 1 2


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"