Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Изложение третьей главы романа «Собачье сердце»

8.02.2011

- Известно, – ответил Швондер, – но общее собрание, рассмотрев ваш вопрос, пришло к заключению, что в общем и целом вы занимаете чрезмерную площадь. Совершенно чрезмерную. Вы один живете в семи комнатах.


- Я один живу и работаю в семи комнатах, – ответил Филипп Филиппович, – и желал бы иметь восьмую. Она мне необходима под библиотеку.


Четверо онемели.


- Восьмую! Э-хе-хе, – проговорил блондин, лишенный головного убора, – однако это здо-о-рово.


- Это неописуемо! – воскликнул юноша, оказавшийся женщиной.


- У меня приемная, заметьте, она же библиотека, столовая, мой кабинет – три. Смотровая – четыре. Операционная – пять. Моя спальня – шесть и комната прислуги – семь. В общем, мне не хватает… Да впрочем, это неважно. Моя квартира свободна, и разговору конец. Могу я идти обедать?


- Извиняюсь, – сказал четвертый, похожий на крепкого жука.


- Извиняюсь, – перебил его Швондер, – вот именно по поводу столовой и смотровой мы и пришли поговорить. Общее собрание просит вас добровольно, в порядке трудовой дисциплины, отказаться от столовой. Столовых нет ни у кого в Москве.


- Даже у Айседоры Дункан! – звонко крикнула женщина.


С Филиппом Филипповичем что-то сделалось, вследствие чего его лицо нежно побагровело, но он не произнес ни одного звука, выжидая, что будет дальше.


- И от смотровой также, – продолжал Швондер, – смотровую прекрасно можно соединить с кабинетом.


- Угу, – молвил Филипп Филиппович каким-то странным голосом, – а где же я должен принимать пищу?


- В спальне, – хором ответили все четверо.


Багровость Филиппа Филипповича приняла несколько сероватый оттенок.


- В спальне принимать пищу, – заговорил он слегка придушенным голосом, – в смотровой – читать, в приемной – одеваться, оперировать – в комнате прислуги, а в столовой – осматривать. Очень возможно, что Айседора Дункан так и делает. Может быть, она в кабинете обедает, а кроликов режет в ванной. Может быть. Но я не Айседора Дункан!! – вдруг рявкнул он и багровость его стала желтой. – Я буду обедать в столовой, а оперировать в операционной! Передайте это общему собранию и покорнейше вас прошу вернуться к вашим делам, а мне предоставить возможность принять пищу там, где ее принимают все нормальные люди, то есть в столовой, а не в передней и не в детской.


- Тогда, профессор, ввиду вашего упорного противодействия, – сказал взволнованный Швондер, – мы подадим на вас жалобу в высшие инстанции.


- Ага, – молвил Филипп Филиппович, – так?


- Голос его принял подозрительно вежливый оттенок, – одну минуточку попрошу вас подождать.


Вот это парень, – в восторге подумал пес, – весь в меня. Ох, тяпнет он их сейчас, ох, тяпнет! Не знаю еще, каким способом, но так тяпнет!.. Бей их! Этого голенастого взять сейчас повыше сапога за подколенное сухожилие… Р-р-р…


Филипп Филиппович, стукнув, снял трубку с телефона и сказал в нее так:


- Пожалуйста… да… благодарю вас. Виталия Александровича попросите, пожалуйста. Профессор Преображенский. Виталий Александрович? Очень рад, что вас застал. Благодарю вас, здоров. Виталий Александрович, ваша операция отменяется. Что? Нет, совсем отменяется. Равно, как и все остальные операции. Вот почему: я прекращаю работу в Москве и вообще в России… Сейчас ко мне вошли четверо, из них одна женщина, переодетая мужчиной, и двое вооруженных револьверами, и терроризировали меня в квартире с целью отнять часть ее…


- Позвольте, профессор, – начал Швондер, меняясь в лице.


- Извините… У меня нет возможности повторить все, что они говорили. Я не охотник до бессмыслиц. Достаточно сказать, что они предложили мне отказаться от моей смотровой, другими словами, поставили меня в необходимость оперировать вас там, где я до сих пор резал кроликов. В таких условиях я не только не могу, но и не имею права работать. Поэтому я прекращаю деятельность, закрываю квартиру и уезжаю в Сочи. Ключ могу передать Швондеру – пусть он оперирует.


Четверо застыли. Снег таял у них на сапогах.


- Что же делать… Мне самому очень неприятно… Как? О, нет, Виталий Александрович! О, нет. Больше я так не согласен. Терпение мое лопнуло. Это уже второй случай с августа месяца… Как? Гм… Как угодно. Хотя бы. Но только одно условие: кем угодно, когда угодно, что угодно, но чтобы это была такая бумажка, при наличии которой ни Швондер, ни кто-либо иной не мог бы даже подойти к двери моей квартиры. Окончательная бумажка. Фактическая. Настоящая! Броня. Чтобы мое имя даже не упоминалось. Кончено. Я для них умер. Да,.да. Пожалуйста. Кем? Ага… Ну, это другое дело. Ага… Сейчас передаю трубку. Будьте любезны, – змеиным голосом обратился Филипп Филиппович к Швондеру, – сейчас с вами будут говорить.


- Позвольте, профессор, – сказал Швондер, то вспыхивая, то угасая, – вы извратили наши слова.


- Попрошу вас не употреблять таких выражений.


Швондер растерянно взял трубку и молвил:


- Я слушаю. Да… Председатель домкома… Мы же действовали по правилам… Так у профессора и так совершенно исключительное положение. Мы знаем об его работах… Целых пять комнат хотели оставить ему… Ну, хорошо… Раз так… Хорошо…


Совершенно красный, он повесил трубку и повернулся.


Как оплевал! Ну и парень! – восхищенно подумал пес, – что он, слово, что ли, такое знает? Ну, теперь можете меня бить, как хотите, а отсюда я не уйду!


Трое, открыв рты, смотрели на оплеванного Швондера.


- Это какой-то позор! – не своим голосом вымолвил тот.


- Если бы сейчас была дискуссия, – начала женщина, волнуясь и загораясь румянцем, – я бы доказала Виталию Александровичу…


- Виноват, вы не сию минуту хотите открыть эту дискуссию? – вежливо спросил Филипп Филиппович.


Глаза женщины загорелись.


- Я понимаю вашу иронию, профессор, мы сейчас уйдем… Только… Я, как заведующий культотделом дома…


- За-ве-дующая, – поправил ее Филипп Филиппович.


- Хочу предложить вам, – тут женщина из-за пазухи вытащила несколько ярких и мокрых от снега журналов, – взять несколько журналов в пользу детей Франции. По полтиннику штука.


- Нет, не возьму, – кратко ответил Филипп Филиппович, покосившись на журналы.


Совершенное изумление выразилось на лицах, а женщина покрылась клюквенным налетом.


- Почему же вы отказываетесь?


- Не хочу.


- Вы не сочувствуете детям Франции?


- Сочувствую.


- Жалеете по полтиннику?


- Нет.


- Так почему же?


- Не хочу.


Помолчали.


- Знаете ли, профессор, – заговорила девушка, тяжело вздохнув, – если бы вы не были европейским светилом и за вас не заступались бы самым возмутительным образом (блондин дернул ее за край куртки, но она отмахнулась) лица, которых, я уверена, мы еще разъясним, вас следовало бы арестовать!


- А за что? – с любопытством спросил Филипп Филиппович.


- Вы ненавистник пролетариата! – гордо сказала женщина.


- Да, я не люблю пролетариата, – печально согласился Филипп Филиппович и нажал кнопку. Где-то прозвенело. Открылась дверь в коридор.


- Зина, – крикнул Филипп Филиппович, – подавай обед. Вы позволите, господа?


Четверо молча вышли из кабинета, молча прошли приемную, молча – переднюю, и слышно было, как за ними закрылась тяжело и звучно парадная дверь.


Пес встал на задние лапы и сотворил перед Филиппом Филипповичем какой-то намаз.



1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"