Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Последние годы жизни Леонида Андреева

8.02.2011

О непознаваемости мира и господстве в нем иррационального, о бессилии добра говорится и в пьесе «Анатэма» (1910). Растерянными, болезненно- надломленными, лишившимися целей и ценностей выступают в произведениях Андреева и те, кто сохранил еще способность к протесту и действию. К решению «погасить огни» приходит эсер-террорист: «Если нашими фонариками не можем осветить всю тьму, так погасим же огни и все полезем в тьму.


Если нет рая для всех, то и для меня его не надо» («Тьма», 1907). Не борются, а только бунтуют («Царь Голод», 1908) люди труда, ничем по сути не отличаясь от своих «попутчиков» – деклассированных элементов, которые поджигают картинные галереи, библиотеки; крестьяне в авт. ремарках подобны человекообразным, у рабочих «слабо развитая голова с низким лбом». В анархический авантюризм и бандитизм вырождается былая революционность у героя романа «Сашка Жегулев» (1911). Наконец, характерно и то, что именно в эти годы А. создает одно из лучших произведений о смерти во всемирной литературе (рассказ «Елеазар», 1906).


В то же время Андреев остается враждебным реакционному лагерю: он публикует, с посвящением Л. Толстому. «Рассказ о семи повешенных» (1908), обличающий правительственные репрессии, поддерживает нелегальный фонд узников Шлиссельбургской крепости, скрывает в своем доме (построенном в 1908 в финской деревне Ваммельсу) революционеров. Решительно дистанцируется он и от тенденции к развенчанию революции как таковой, к окарикатуриванию образов ее деятелей. «Идею «Царя Голода»,- корректирует он в интервью, пафос этой пьесы, – поняли как объявление банкротства революции.


Может быть, я сам до известной степени виноват в том, что так понят. Я не дал ясно понять, что здесь идет речь только о простом бунте, а не об истинной революции» (Лит. наследство. Т.72. С. 310). Противоречива и литературно-эстетическая позиция Андреева. Защищая свободу творчества, право художника выражать любые взгляды и настроения, он приглашает в сборник «Знание» и А. Блока, которого ценил и любил больше всех из современных поэтов, и Ф. Сологуба.


И когда Горький «восстал» против их участия, Андреев сложил с себя звание редактора этих сборников. С другой стороны, став сотрудником, а в 1907-09 и редактором модернистского альманаха «Шиповник», он отклонил романы Б. Савинкова «Конь бледный» и Сологуба «Навьи чары». Они были все же опубликованы в «Шиповнике», и Андреев отказался от дальнейшего редактирования этого издания.


Сложными, отличавшимися и внешней, и внутренней противоречивостью, оказались собственно творческие связи Андреева с символизмом, его философией, этикой и эстетикой. Он высоко ценил в символистах то, что они любят литературу, «быть может, даже больше, чем мы, ибо утверждают ее самоцельность, работают над нею неустанно, тормошат ее ежечасно». И в то же время настораживает «их оторванность от масс» – «все они не демократичны» (Лит. Наследство. Т. 72. С. 292). Правда, в своей автобиографии (написанной от третьего лица) Андреева признавал, что «по форме писаний, по темам своим, по направлению мысли он так же далек от народа».


Но именно по направлению мысли, по форме, по образно-стилевому строю своих произведений Андреев двинулся по пути, отличному от художественных исканий русского символизма. Эстетика символизма опиралась на постулаты идеалистической философии о параллелизме «феноменов», данных чувственному опыту, и «ноуменов», постигаемых откровением духовных сущностей: Андреев остался равнодушен к этому учению. И потому символисты, отметив в его произведениях «прикосновение общественности к религии» (Мережковский Д. С. В обезьяньих лапах // Мережковский Д. С. В тихом омуте. М., 1991), не признали его «своим»: «Мистика Достоевского по сравнению с мистикой Андреева – солнечная система Коперника по сравнению с календарем» (Там же). Символизм полагал «подражательное воспроизведение наблюденного», «феноменов», «постоянным субстратом художественного творчества» (Иванов Вяч. Борозды и межи. М., 1916. С. 252), обнаруживая в этом совпадение с эстетикой реализма, и предостерегал против любой иносказательности, против «опасности аллегоризма, убивающего искусство»


Андреев уже в ранних произведениях прибегает к аллегорической образности. Природа собственного творческого дара мыслится Андреевым таковой, что он никак «не мог вполне выразить свое отношение к миру в плане реалистического письма … я внутренне, по существу моему писательски- человеческому, – я не реалист» (Лит. Наследство. Т. 72. С. 541). Все категоричнее и резче расходясь со «знаньевцами», Андреев разрабатывает приемы и принципы не изобразительного, а выразительного письма.


Стилеобразующими его доминантами становятся не черты и приметы реальных характеров и ситуаций, а экспрессивные детали, слова повышенной эмоционально-оценочной окраски, «гипнотизирующий» (Горький) ритм. Так, его роман «Сашка Жегулев» настолько переполнен стихией лиризма, что выламывается из рамок эпического жанра. Для своих драм Андреев ищет новые формы, синтезирующие литературу и другие виды искусства.


Поиски эти приводят к насыщению его пьес предельной условностью, аллегориями. «Вопрос об отдельных индивидуальностях как-то исчерпан, отошел,- писал он В. В. Вересаеву,- хочется все эти разношерстные индивидуальности так или иначе, войною или миром, связать с общим». Так, в «Жизни человека» персонажи не имеют даже собственных имен – это Враги, Друзья, Гости, Некто в сером… «Вообще, – писал Андрееву с упреком Горький, – ты слишком оголил твоего человека, отдалив его от действительности, и тем лишил его трагизма, плоти и крови» (Лит. наследство. Т. 72. С. 276). Не приняли его пьес и в лагере символистов. В. Брюсов, выражая общее мнение редакции их органа журнала «Весы» писал: «Мы считаем «К звездам» безусловно неудавшейся, просто плохой вещью… Это сцены мертворожденные, ходульные, шаблонные» (Письмо Чулкову. 1906. 19 апр.).


Андреев лишь констатировал факт, когда в одном из писем 1908 горестно сетовал: «во всех этажах российского литературного дома … меня ругают» (Лит. наследство. Т. 72. с. 307). И сам писатель, и критика преувеличивали глубину его размежевания с реализмом, тем более что Андреев имел в виду «догматический реализм» (монодрама «Реквием». 1917. С. 261), а в пьесах «Дни нашей жизни» (1908), «Анфиса» (1909), «Екатерина Ивановна» (1913) возвращается к реалистическому письму, наполняя эти драмы бытовым и психологическим содержанием, отводя интриге традиционную роль в построении сценического действия. Но это «возвращение» не решало мучительного для писателя вопроса: «Я не реалист. Кто же я? Мистик?» (Там же. С. 260). Ответ – в той связи, какая возникла между его творческими опытами и зародившимся в начале 20 в. экспрессионизмом.


В силу особенностей своего литературного дарования и творческой личности Андреев оказался восприимчивым к разным художественным тенденциям и совместил в своем творчестве явления нескольких направлений литературы начала века. Показательна в этом отношении связь произведений Андреева с творчеством писателей-«неореалистов», тесно соприкасавшихся и с реализмом и с модернизмом, в частности его младших современников и во многом последователей – Б. Зайцевым и С. Сергеевым-Ценским. Этих писателей сближали с Андреевым (помимо многочисленных перекличек в сфере поэтики) двойственность трактовки явлений жизни – одновременно и подлежащей объяснению и неизъяснимо таинственной; идущая от Чехова множественность правд, ни одна из которых не отменяет другой.


Страницы: 1 2


1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"