Головна | Правила | Додати твір | Новини | Анонси | Співпраця та реклама | Про проект | Друзі проекту | Карта сайта | Зворотній зв'язок

Непревзойденная вершина женской лирики в России Марина Цветаева и Анна Ахматова

29.01.2011

Оборачиваться на эту вершину нам, а может быть, и нашим внукам, придется не назад, а вперед . И, что существенно, — оборачиваться не только продолжательницам женской лирики — каждому настоящему поэту. Эволюционное развитие лирики Ахматовой и Цветаевой: от лирики любовной до лирики высокого звучания Поэт — издалека заводит речь Поэта — далеко заводит речь…   Своего рода итогом, пройденным Ахматовой до революции следует считать стихотворение, написанное в 1917 году:


Мне голос был.


Он звал утешно,


Он говорил:


Иди сюда,


Оставь свой край глухой и грешный,


Оставь Россию навсегда


Здесь Ахматова выступала как страстный гражданский поэт яркого патриотического направления. Строгая, приподнятая, библейская форма стихотворения, заставляющая вспомнить пророков-проповедников — все в данном случае соразмерно своей величественной и суровой эпохе. Здесь нет ни понимания революции, ни ее приятия, но в нем страстно прозвучал голос той интеллигенции, которая сделала главный выбор: осталась вместе со своим народом. Тут сыграли роль и национальная привязанность к своей земле, и внутренняя культурно-демократическая основа, присущая русской интеллигенции. Путь, пройденный к тому времени и Ахматовой и Цветаевой — это путь постепенного, но последовательного отказа от замкнутости душевного мира. Глубина и богатство духовной жизни, серьезность и высота моральных требований неуклонно выводили их на дорогу интересов более широких, чем любовная и камерная лирика.


Вариации тем Реквиема находим в ее поэзии с конца 30-х годов. Спустя два десятилетия после завершения работы поэме был предпослан эпиграф, в котором позиция Ахматовой в жизни и в поэзии получила строгую и лаконичную характеристику:


Нет, и не под чуждым небосводом,


И не под защитой чуждых крыл,


Я была тогда с моим народом


Там, где мой народ, к несчастью, был.


Дважды повторяющееся слово чуждый дважды подчеркивается словами мой народ : прочность слияния судеб народа и его поэта проверяется общим для них несчастьем. Подробности происходящего воспроизводятся с обычной для Ахматовой достоверностью. Правда жизни в стихах нигде не нарушается ни в большом, ни в малом. В поэме прорывается крик боли, но предпочтение отдается слову, сказанному негромко, сказанному шепотом — так, как говорили в той страшной очереди. Реквием звучит как заключительное обвинение по делу о страшных злодеяниях.


Но обвиняет не поэт, а время. Вот почему так величаво, — внешне спокойно, сдержанно — звучат заключительные строки поэмы, где поток времени выносит к памятнику всем безвинно погибшим, но еще и тем, в чьих жизнях горестно отразилась их гибель: И голубь тюремный пусть гудит вдали,  Лирика Цветаевой в годы революции и гражданской войны, когда она вся была поглощена ожиданием вести от мужа, который был в рядах белой армии, проникнута печалью и надеждой. Она пишет книгу стихов Лебединый стан , где прославляет белую армию.


Но, правда, прославляет ее исключительно песней глубочайшей скорби и траура, где перекликаются многие мотивы женской поэзии XIX века. В 1922 году Марине было разрешено выехать за границу к мужу. Эмиграция окончательно запутала и без того сложные отношения поэта с миром, со временем. Она и эмиграции не вписывалась в общепринятые рамки. Марина любила, как утешительное заклинание, повторять: Всякий поэт, по существу, эмигрант… Эмигрант из Бессмертия во Время, невозвращенец в свое время! В статье Поэт и время Цветаева писала:


Есть такая страна — Бог.


Россия граничит с ней, — так сказал Рильке, сам тосковавший по России всю жизнь . Тоскуя на чужбине по родине и даже пытаясь издеваться над этой тоской, Цветаева прохрипит как раненое животное, кем-то раненое в живот :


Тоска по родине!


Давно Разоблаченная морока!


Мне совершенно все равно


Где совершенно одиноко.


Она даже с рычанием оскалит зубы на свой родной язык, который так обожала, который так умела нежно и яростно жать своими рабочими руками, руками гончара слово: Не обольщусь и языком Родным, его призывом млечным. Мне безразлично — на каком Не понимаемой быть встречным! Далее домоненавистнические слова:


Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст…


Затем следует еще более отчужденное, надменное:


И все — равно, и все — едино…


И вдруг попытка издевательства над тоской по родине беспомощно обрывается, заканчиваясь гениальным по своей глубине выдохом, переворачивающим весь смысл стихотворения в душераздирающую трагедию любви к родине:


Но если по дороге — куст


Встает, особенно — рябина…


И все. Только три точки. Но в этих точках — мощное, бесконечно продолжающееся во времени, немое признание в такой сильной любви, на какую неспособны тысячи вместе взятых стихотворцев, пишущих не этими великими точками, каждая из которых как капля крови. В своих письмах Цветаева пишет: Всякая жизнь в пространстве — самом просторном! — и во времени — самом свободном! — тесна… В жизни ничего нельзя… Поэтому искусство ( во сне все возможно ). Из этого — искусство — моя жизнь… Других путей нет . Действительно, других путей, кроме ухода в собственный мир, у Цветаевой не было в эмиграции. В этот период для ее лирики характерным стало погружение в мифотворчество.



1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10 | 11 | 12 | 13 | 14 | 15 | 16 | 17 | 18 | 19 | 20 | 21 | 22 | 23 | 24 | 25 |
© 2000–2017 "Литература"